Старые друзья - Жан-Клод Мурлева

В комнате Мары матрас лежал на кровати. На полу валялся ком снятых простыней. Я поднял его, прижал к лицу и вдохнул их запах. Мне стало чуть легче.

Ужинать я отправился в блинную в Ламполе, как и в первый вечер, но в голове у меня бродили совсем другие мысли. Образ Мары потускнел, вытесненный образом долговязого тощего парня по имени Жан. Он походил на птицу, но на птицу с добрыми глазами. Он был мне братом, и он умирал. Я вспомнил, как он позвонил мне по телефону: «Слушай, у меня гениальная идея!» Ничего не скажешь – артист. Всех провел. На самом деле он всех нас обманул, зато какой праздник он нам подарил! Мы чудесно провели время на этом прекрасном острове, мы много и невинно смеялись, понятия не имея о твоей болезни. Целых пять дней мы наслаждались нашей дружбой, с рассвета до заката купались в эйфории, и между нами не проскочило ни одной фальшивой ноты. Но ты, Жан, о чем все эти дни думал ты? Просто радовался, пока возможно, что ты жив? Пока еще жив… Или жадно, всеми органами чувств, впитывал впечатления: звуки наших голосов и нашего смеха, вкус аппетитных блюд, которые мы ели, линии наших силуэтов на фоне неба? Неужели тебя ни разу не охватил ужас при мысли о том, что тебя ждет? Если да, я понимаю, как тебе было трудно. Может быть, время от времени тебя так и подмывало нам открыться? Ты сказал, что есть две вещи, о которых ты жалеешь, но, если честно, нет ли и третьей? Спроси я тебя, и ты ответишь: нет, больше я ни о чем не жалею, разве что о том, что все это скоро кончится.

Вечером я, как и в первый день, лег на диване под пледом, рассудив, что это будет логично: где все началось, пусть там и кончится. Уткнувшись взглядом в один и тот же фрагмент рисунка на обоях, я купался в тишине, которую вообще-то считаю своей союзницей, но примерно через час, устав от наплыва черных мыслей, встал, перебрался на второй этаж и улегся в большую кровать, где мы спали с Жаном.

Около трех часов ночи я проснулся, включил свет и взял книгу, но тут же чуть не подпрыгнул, снова услышав уже знакомый стук. Те же три удара: первый – громкий, второй и третий – более тихие, как будто стучавший сознательно придержал руку, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. После первого удара – тук – последовала короткая пауза, и сразу раздалось почти слитное тук-тук. Я застыл. Прошло минут двадцать, и стук повторился. На сей раз я вскочил, натянул штаны, сунул ноги в ботинки, схватил карманный фонарь и выскочил на улицу. У Пака горел свет. Я дошлепал до его участка, пробрался через горы хлама и крикнул: «Месье Пак? Вы дома?» Ответом мне была тишина. Я приблизился к освещенному окну, за которым, очевидно, находилась его спальня. «Месье Пак? Это ваш сосед». Мертвая тишина. Тут я сообразил, что зубы у меня стучат от холода – неудивительно, если учесть, что с неба падала мелкая ледяная морось, а я стоял в одной майке. Я побежал домой, пока не замерз до смерти.

Так завершился шестой и последний день нашей встречи.