Портрет Алтовити - Ирина Муравьева

Она высоко подняла черные нарисованные брови на лысой голове.

– Какая вещь?

– А ревность-то? Вы что, забыли? Ревность-то? Ведь это же она всем вертит! Ведь вот когда говорят: сгорел от любви, повесился от любви, запил от любви – ведь это же они чепуху говорят! Ведь не от любви это все, дорогая вы моя, а от ревности! Исключительно от нее! Любовь – дело тихое. Ах, тихое! И приятное. А ревность – это ад.

– Лучше иметь дело с холостыми, по-вашему?

– У холостых – свои безобразия, – сухо отрезала старуха. – Но от женатого человека нужно бежать. Быстро-быстро-быстро. Мой вам совет. У него за плечами ведь еще одна женщина. Вы – ведьма, и она – ведьма, и эти ведьмы в него вцепились с двух сторон, как кошки, и тащат его, бедного, тащат. Он же у вас весь в крови.

Она снисходительно усмехнулась.

– Я-то свое прожила, – сказала она, облизнувшись. – У меня теперь одна забота – Николаша. Не приведи Господи прежде него помереть!

Вдруг она замолчала и прислушалась.

– Пришел! – переплела бугристые пальцы, потрясла ими в воздухе. – Легок на помине!

В дверь позвонили.

– Кто же это к вам так поздно?

– А это тот самый племянник мужа, которому отписана квартира, – небрежно сказала старуха и заковыляла к двери.

Пока она открывала, громыхая засовами, Ева подумала, что лучше бы уйти, но Саша спал так крепко, и так темно было за окном, так морозно… хотя ведь только перейти дорогу, три минуты…

Хозяйка вернулась в сопровождении широкоплечего, с выпуклыми черными глазами человека лет пятидесяти.

В комнате запахло морозом.

Увидев Еву, вошедший смутился. Ева увидела, что он навеселе, но старается держаться.

Ей стало не по себе.

– Арсений Николаевич, – сказал он, – лучше просто Арсений.

– Просто Ева.

– Разве же это просто – Ева? – скаламбурил он, подсаживаясь к столу.

Она заметила, что он плохо выбрит, на воротнике пиджака серебрится перхоть.

– Извините, – сказал он, – я д-действительно немного выпил, но, уверяю вас, это не страшно, я не буйный.

Улыбка его была мягкой, расстроенной. По вздрогнувшим темным глазам она заметила, что произвела на него впечатление, и сама неожиданно смутилась.

– Если вам н-неприятно мое, это, ну, как, – он замешкался, – мое присутствие, я могу уйти…

– Господи, Арсик, – вздохнула старуха, – куда тебе уходить…

Ева вдруг увидела, что она в валенках.

– Кости, кости, – пробормотала старуха, – устали мои косточки, ноют, что уж тут о моде думать…

– Наталья Андревна, – сказал племянник, – кто автор сей красоты?

И показал на пирог со вздувшейся корочкой.

– Эта п-п-поверхность, – продолжал он, видимо, борясь со своим смущением и от этого заикаясь еще сильнее, – напоминает мне к-к-каток в парке культуры и отдыха. Знаете, когда зальют каток и он замерзает такими вот пузырями?

Ева настороженно улыбнулась.

– Давайте в-в-выпьем, – решительно сказал он, – у меня с собой.

Пересек комнату, из куртки, брошенной на кресло в углу, извлек бутылку водки, открыл ее крупными напряженными пальцами.

Ева видела, что он торопится выпить, что ему не терпится.

Налил немного водки в ее рюмку и вопросительно приподнял брови.

– Более чем достаточно, я не пью.

– А мне – ровно четыре капли, – строго сказала старуха. – Всех мужей моих помянуть, с Новым годом поздравить, а то обидятся, покойники, что и не вспомнила… Ревнивые как черти…

– Выпьем, – блестя глазами, воскликнул он, высоко подняв свою рюмку, – за ледяную поверхность бытия, замерзшего п-п-пузырями…

Опрокинул и тут же налил еще. Ева пригубила из вежливости, старуха не притронулась.

– Не беспокойтесь, Наталья Андревна, – сказал он, – ничего не будет. Никого не убью и даже… – Он снова огорченно улыбнулся: – Даже не поцарапаю.

– Разве ты за себя отвечаешь, Арсик? – Старуха махнула птичьей лапкой. – Лечиться тебе надо.

– Я и лечусь. Только не таблетками. Да и вообще нет разве темы поинтереснее, чем запои у старого скульптора?

– Вы – скульптор? – спросила его Ева.

– О, он великий скульптор, – вмешалась старуха, – но он не делец…

– И не ж-ж-жилец, – засмеялся Арсений, – так что выпьем и за это т-т-оже!

Ева поднялась со стула.

– Мне пора, я и так засиделась. Спасибо за угощение.

– Ну, что – угощение? – прошамкала старуха. – Угощение вы с собой принесли. Заходите. Вы ведь еще не улетаете?

– Надеюсь, что нет, – она принялась одевать спящего Сашу.

– Я вас провожу, – сказал Арсений, – может быть, лучше в-в-вызвать машину?

– Какую машину, что вы! Мы здесь, через дорогу!

Она взяла Сашу на руки.

– Позвольте мне, – сказал он.

– Я привыкла, не беспокойтесь.

Арсений быстро застегнул куртку. Руки его сильно дрожали. Лифт не работал. Света на лестнице не было.

Саша не проснулся, пока они ощупью спускались с четвертого этажа. Вышли наружу. Во дворе было пусто, и от сверкающей белизны снега казалось почти светло.

– На дворе зима, – пробормотал он, – и дым огней бессилен распрямить дома, полегшие вповал… Может, я не точно цитирую…

– Это, наверное, Пастернак или…

– Это Пастернак, – перебил он, – мне тетка успела сообщить, что вы приехали из Нью-Йорка. Работаете там? Или эмигрировали?

– Ни то и ни другое. Я американка. Мать была из первой эмиграции. Через Харбин.

Он кивнул. Лицо его в снежном освещении стало моложе и красивее.

– Моя жена тоже сейчас в Америке. Если жива. Ради Бога, извините меня, – он нерешительно посмотрел на нее. – Ради Бога, не б-б-ойтесь меня. Вы не позволите мне подняться к вам на пять-десять минут? Прикончить эту бутылку, – он хлопнул себя по карману, – и еще немного посмотреть на в-в-ваше лицо?

«No! – быстро подумала она. – No way!»[18]

– Да не бойтесь вы меня, Господи! – выдохнул он с досадой. – Я немного посижу у вас, отогреюсь и уйду. Д-д-даю вам слово. Тетка давно спит, мне некуда больше п-п-пойти. П-поздно.

Она еще поколебалась.

– Ладно, – помрачнел он, – поплыву домой. На земле зима…

– Пойдемте, – решилась Ева, – только я вас очень прошу: не разбудите Сашу.

В чужом московском доме, с оскалившимися львами на креслах и пыльным зеркалом, она быстро накрыла на стол – поставила все, что было, согрела чайник. Он сидел, не снимая куртки, следил за ней глазами. Глаза были восхищенными, но так бескорыстно, открыто восхищенными, что она успокоилась.