Мой одесский язык - Татьяна Соломатина

Утренний Приморский бульвар.

Игра в тень каштановых листьев со светом. Просятся прочие банальности о прозрачности и свежести, о самом творческом времени жаворонка – пустынности утреннего августовского воздуха. О моём времени писать. Привычно перейти из полусна прохладных простыней в рассветную чашку кофе, разогревающую азарт игры в слова. Не тонкая грань, а привычный бархан, чьи пески я неспешно перехожу. Из ежевечерней смерти разума в ежеутреннее рождение чувственных ощущений. В розово-голубой хрустальной тишине ангел расчеркнулся белоснежным пером…

– Сама ты хуна подзаборная! Пиздуй отсюдова, пока не наваляли!

Доброе утро, Одесса!

Наблюдаю, затаившись за перилами балкончика, за разборкой дворничих с компанией сильно нетрезвых девиц. Дворничихи явно выигрывают и не только по очкам.

– Быстро взяла и подняла, я тебе говорю! Быстро взяла, нагнулась и подняла, проститутка! Взяла и подняла, блядь такая! Сейчас ты у меня улицу языком своим рабочим вылижешь!

Пьяные девицы вяло отбрёхиваются. Дворничихи не намерены их отпускать, пока не будет быстро взято и поднято то, что «жители и гости нашего города» на улицы нашего города уронили.

Шум усиливается до уровня коммунальной бытовой поножовщины.

На крыльцо гостиницы, лениво потягиваясь, выходит швейцар.

– Ну вы это… потише! – благодушно говорит он всей честной компании. – Тут всё-таки гостиница. Всё-таки пять часов утра. Всё-таки люди спят.

– Нет, ну ломаешься тут, чтобы всякая блевотина твою работу паскудила! – не унимается громкая дворничиха. Товарка уже одёргивает её, мол, не надо…

Интермедия длится минут пятнадцать. Уже давно слиняли пьяные девицы, а дворничиха со швейцаром собачатся уже между собой прямо на мостовой, прямо под игрой каштановых листьев со светом в тень. Швейцар, войдя в раж, трубит так, что слышно наверняка на Таирова. Но спит гостиница, и только я кропотливым крохобором подглядываю в утренний мир Приморского бульвара с балкона третьего этажа.

Гуляем. Девять утра. На Приморском с той стороны Дюка устанавливают лотки.

– Что за ярмарка?

– Так День Нэзалэжности! – отвечает дядька в национальном гуцульском костюме, с приклеенными усами.

От кого незалэжности? От чего нэзалэжности? Одесса всегда была независима от всего и от всех. Свободный город. Вольный город. Теперь вот несвободна от свободы. Зависима от независимости. Не совсем вольна.

– Что-то интересное будет?

– Та ну шо вы такэ кажэтэ! Всэ будэ дужэ цикаво! Зараз мы розвэрнэмся, так вы повэртайтэсь!

Вернёмся. Конечно, вернёмся. Уж в чём в чём, а в свободе возвращаться мы независимы. Вольны в любое время…

Тёщин мост. Весь увешан замочками. От самых простых до изящных розовеньких. От фигурных до монументальных, с гравировками. От амбарных до выполненных на заказ, похожих на сдвоенную могилу, на склеп. Новая мода. Запирают счастье на замок. Счастье не терпит несвободы и зависимости. Счастье – это свобода быть вместе. Счастье – это независимость от всего: от государственного строя, от людской молвы, от разбросанных по ванной комнате незакрытых тюбиков зубной пасты и от глупых ритуалов.

– Замок повесим?

– Повесим.

– Как-нибудь…

– Да. Как-нибудь…

– Не в этот раз?

– Да. Не в этот раз…

– Как-то глупо, немного напоминает колумбарий.

– Ага. Саша и Люся уже успели развестись, разойтись, изменить и измениться, а «Саша + Люся = навеки вместе» ржавеет на продуваемом ветрами и промываемом дождями мосту. Ты хочешь ржаветь на продуваемом ветрами и промываемом дождями Тёщином мосту? Это несолидно. Ржаветь надо монументально. На Бруклинском. Или, там, на Золотых Воротах.