Байки "Скорой помощи" - Андрей Шляхов

– Наверное, чтобы услышать на них умные ответы, – улыбнулся Данилов. – Разрази меня гром, если я понимаю, как от плаката можно протянуть параллель в жизнь? Поясни, пожалуйста.

– Ну, например, встал ты перед постером «Касабланки», вздохнул и посмотрел на Елену. А она тоже вздохнула и посмотрела на тебя. Потом ты берешь ее под руку, слегка притягиваешь к себе и проникновенно говоришь, глядя в ее глаза: «Как хорошо, что у нас с тобой есть время все исправить!»

– А она маняще улыбается мне и кружится в танце по музейным залам, распевая при этом длинную страстную песню на хинди! Гоша, тебе снятся неправильные сны. Ты не в Голливуде картины снимать должен, а в Болливуде сценарии писать! Нарасхват пойдут!

– Да ну тебя! – на этот раз Полянский, кажется, обиделся всерьез. – Пойду сварю кофе!

Он взял опустевшее блюдо, поставил на него две тарелки – свою и Данилова, полные рыбьих голов и костей, смахнул туда же сор со стола и удалился, даже не взглянув на Данилова. Стоило ему выйти, как Данилов поднялся, развернул свое кресло, поставил перед ним низкий резной столик красного дерева, единственный антикварный предмет в доме Полянского. Владелец утверждал, что столик некогда принадлежал Наполеону Бонапарту, но Данилов не спешил этому верить. Включил телевизор, уселся в кресло, водрузил ноги в носках на столик и защелкал кнопками на пульте в поисках канала путешествий.

– Вова! – от возмущения, вернувшийся с кофе и сухофруктами, Полянский чуть не выронил из рук поднос. – А ну убери ноги с мебели, на которой писал свои приказы Наполеон!

– Французский император был коротышкой, но не настолько, – Данилов остался сидеть в прежней позе, только слегка приглушил звук у телевизора. – Писать за таким столиком мог только гном или хоббит. Уж не возьмешься ли ты утверждать, что этот колченогий уродец принадлежал самому Фродо Бэггинсу?

– Убери ноги! – Полянский поставил на стол две дымящиеся чашки и вазочку из трех секций с курагой, изюмом и черносливом.

– И заруби себе на носу, – невозмутимо продолжил Данилов, – что императоры не пишут сами своих приказов, для этого существуют писцы. Императоры только подписывают приказы и прикладывают к ним личную печать. Кстати, как выглядела личная печать Бонапарта?

– Не знаю, – Полянский собрал на поднос пустые бутылки.

– Жаль, – Данилов выглядел искренне огорченным. – А то можно было бы вырезать ее в углу этой подставки для ног в подтверждение твоих слов.

– Идиот! – кратко высказался Полянский и унес поднос с пустыми бутылками на кухню.

Когда он вернулся, то застал Данилова пьющим кофе в прежней позе. Только на экране телевизора вместо передачи о путешествии в Конго под ритмичную попсовую музыку кривлялись три полуголые девицы.

– Перед визитом к тебе я вымыл ноги и надел чистые носки, – сообщил Данилов. – И, надо сказать, что я не зря так готовился – кофе ты варишь превосходный.

– Твое счастье, что у меня дома нет цианистого калия… – пробурчал Полянский, усаживаясь в свое кресло и беря чашку с блюдца.

– Так вот…

Данилову надоело издеваться над приятелем. Он поставил чашку на стол, встал, вернул кресло в прежнее положение и, усевшись в него, продолжил пить кофе.

– …Не подумал ли ты, что я рискую получить еще один щелчок по носу? Не швырнут ли мне в лицо мой букетик и не пошлют ли меня с моим приглашением куда подальше?

– Все, конечно, может случиться, – пожал плечами Полянский, – но, может быть, и не швырнут, и не пошлют.

– На «авось» в подобных вопросах полагаться нельзя, – заметил Данилов. – Не тот случай.

– Скажи мне, только честно – если бы ты был на все сто уверен в успехе, ты бы сделал шаг навстречу?

– Сделал бы, – Данилов поставил на стол чашку и повторил: – Сделал, и не один шаг, а несколько. Но зная, что меня не отвергнут, как десять лет назад! Не посмеются надо мной!

– Я почему-то уверен, что не отвергнет, – Полянский отправил в рот сушеный абрикос и стал тщательно его жевать.

Разжевал, проглотил и добавил:

– Мне и тогда казалось, что вся эта история с ее замужеством была всего лишь попыткой подстегнуть тебя к более решительным действиям…

– Попыткой?! – Брови Данилова взметнулись ввысь. – Хороша была попытка! Она вышла замуж, родила ребенка…

– Но ведь ты ничего не предпринял! – напомнил Полянский. – Вот она и нашла себе другую опору.

– Подпорку!

– Называй как хочешь – суть едина. Не сбрасывай со счетов то, что ты жил у себя дома, а она приехала в Москву из Нижнего Новгорода…

– Из Великого.

– Пусть будет из Великого, дело не в этом. Дело в том, что ей надо было как-то устраивать свою жизнь, закрепляться, пускать корни…

– Ладно! – оборвал друга Данилов. – Жуй лучше курагу, чем прошлое. Снявши голову по волосам не плачут. До того, что было между нами, мне уже нет дела. Меня теперь заботит один-единственный вопрос – может ли еще что-то быть между нами или нет?

– Может! – Полянский медленно наклонил голову.

Данилову показалось, что он видит в полированной лысине друга свое отражение.

– Почему ты так уверен? – спросил он.

– Я исхожу только из тех фактов, которые ты мне сообщил, – Полянский уселся поудобнее и прикрыл глаза. – Во-первых, она предлагала тебе должность старшего врача. Это уже о чем-то говорит. Можно сказать, что она сделала шаг навстречу тебе.

– Совсем не так, – нахмурился Данилов. – Она скоропалительно попала в заведующие на новую, совершенно незнакомую ей подстанцию и, разумеется, нуждалась, как ты только что выразился, в опоре. Насколько я понимаю, из всех сотрудников она была знакома только со мной, что и определило ее выбор. Елене захотелось иметь своего, ручного старшего врача, вместо ставленника прежнего заведующего. Обычные начальственные игры.

– Она могла перетащить кого-то со старой подстанции, – предположил Полянский.

– Так ей Прыгунов и даст сманивать людей! Не забывай, что он не только заведующий шестьдесят четвертой подстанцией, но и региональный директор.

– Все равно это говорит многое о ее отношении к тебе.

– И два выговора тоже? Как ты их обоснуешь?

– Первый – очень просто. После того как ты отказался от предложения стать старшим врачом, а зная тебя, Вова, я уверен, что ты сделал это по-хамски, она, разумеется, обиделась. И то, что ты позволил себе «принять на грудь» на подстанции, расценила как брошенный ей вызов. Точнее – как плевок в лицо. Что, мол, хочу, то и делаю. Ты ущемил ее самолюбие, а этого люди обычно не прощают. Особенно тем, кого любят.

– Вся радость – в прошлом, в таком далеком и безвозвратном, – негромко начал читать по памяти Данилов, – А в настоящем – благополучье и безнадежность. Устало сердце и смутно жаждет, в огне закатном, любви и страсти; – его пленяет неосторожность… Устало сердце от узких рамок благополучья, оно в уныньи, оно в оковах, оно в томленьи… Отчаясь грезить, отчаясь верить, в немом безлучьи, оно трепещет такою скорбью, все в гипсе лени…