Насквозь - Наталья Громова

«А ведь внуки уже ничего не узнают об этой жизни», – промелькнуло в голове. Я вспомнила Варшаву, где они теперь жили. Она поразила меня сдержанной деловитостью. Удобный налаженный мир, где транспорт ходит по расписанию. Где хорошее и удобное метро. Варшава была не похожа ни на один город, который я до этого видела. Это только потом я поняла, что передо мной город-фантом, выросший из развалин, где не осталось камня на камне. И только район варшавской Праги сохранил облик 30-х годов. Я ходила по улицам, где когда-то был еврейский квартал, здесь не было ничего, кроме памятных линий, нанесенных на тело улиц. В центре было множество памятников – Варшавскому восстанию, Катынскому расстрелу, ссылкам, Сопротивлению. Но были и немые рубцы, которые продолжали болеть, и боль эта была разлита в воздухе. Где-то здесь был Дом сирот, где работал Корчак. До ужасной войны все жило и роилось. Варшава была приютом для множества разных культур и разных миров. И вот теперь – застывший ландшафт с одним лицом, одной культурой, полный какого-то невыразимого одиночества.

У метро возле Киевского вокзала встретила холодная полутемная площадь с замерзшими людьми, жмущимися к остановке. Неоновые отблески на сумрачных лицах людей, струйками перебегающих из новых, навязчивых голубых автобусов в двери метро. Москвичи – неулыбчивые, усталые, засыпающие на сиденьях метро, иногда странно уставившиеся в одну точку. Или погруженные в экраны айфонов, где им мерещилась какая-то более цветная и теплая жизнь. Сколько лет прожито с ними бок о бок?

Когда-то я спускалась с родителями на станцию «Новослободская» и трогала руками цветные стеклышки на колоннах. Казалось, что за ними жили маленькие человечки; они смотрели с другой стороны стекла. Но каждый раз, когда я касалась через стекло их маленькой протянутой руки, меня подхватывали и уносили в гущу толпы. А теперь, когда я трогаю неровную мозаику тех колонн, оттуда никто больше не смотрит. Я знаю, что человечки ушли. Ушел дядька на деревянной ноге, стоявший в вестибюле метро, с покрашенной красной краской деревяшкой. Он всегда был сильно нетрезв, на груди гимнастерки блестел яркий орден.

– Подайте фронтовику, – бормотал он сиплым пропитым голосом – и ему кидали мелочь в сальную, старую кепку.

Я боялась и уважала его за орден, за войну. Война была совсем близко, ее можно было почти потрогать. Мы были с детским садом на даче в Дорохово под Москвой. По воскресеньям нас строем водили к Зое Космодемьянской. Мне было четыре года, и я помнила тот памятник девушке с петлей на шее. Может, петли и не было, и мы снизу, маленькие, – не могли бы ее разглядеть, но воспитательница в подробностях рассказывала нам, как повесили Зою. С тех пор я почему-то была уверена, что под каждым памятником похоронен тот, кому его поставили. Под этим – находится Зоя Космодемьянская, под Пушкиным – Пушкин, под Толстым – Толстой. А в лесу мы находили страшные ржавые гвозди. Почему-то мне тогда казалось, что такими – приколачивали людей во время войны. Это было связано с тем, что впервые в Кремлевских соборах я увидела иконы и распятого на них Христа. Там, в детском саду, мы шепотом впервые стали обсуждать, можем ли мы выдержать пытки, или нет…