Аббатство кошмаров. Усадьба Грилла - Томас Лав Пикок

«Ну не удивительно ли, — размышлял его преподобие, — единственная старуха в комнате и именно к ней устремил свой интерес мой юный друг?»

Но здесь ухо его юного друга поразили несколько простых нот, он встал с дивана и направился к певице. Отец Опимиан поспешил занять его место, дабы отрезать ему путь к отступлению.

Мисс Грилл, искусная во всех видах музыки, особенно любила баллады, вот и теперь она запела балладу.

Серый скакун[346]

Мой дядя прельстился невестой моей,

Отец ее продал за деньги, злодей!

Забрали, смеясь, моего скакуна,

Чтоб в церковь на нем гарцевала она.

Есть тропка укромная там, где валун.

Которую знаем лишь я да скакун.

Как часто спешили мы этим путем,

Чтоб милой поведать о чувстве моем!

Ты, друг мой надежный, поймешь без словес —

Ведь в церковь дорога лежит через лес.

Невеста верна мне, а нюх твой хорош —

Дорогу домой без труда ты найдешь!

Всю ночь пировали, но встали чуть свет.

Возница дремал, не предчувствуя бед.

Рванулся скакун и простился с толпой,

Как ветер понесся знакомой тропой.

Вот кто-то погнался, похмелье кляня,

Запутался в чаще, свалился с коня.

Другие дремали — вини не вини,

Невесты близ храма хватились они.

А рыцарь смотрел — не мелькнет ли фата,

И мост был опущен, открыты врата.

И вот он невесту завидел вдали —

Друг верный летел, не касаясь земли.

Упала решетка, и поднят был мост.

Венчанья обряд был и краток и прост.

И вот показался кортеж у ворот —

Кольцом со стены рыцарь знак подает.

«Эх, поздно!» — шипела похмельная рать.

А рыцарь промолвил: «К чему враждовать?»

Смирилися старцы — впустил их жених,

И подняли кубки за молодых!

Мистер Принс выслушал балладу с очевидным удовольствием. Потом он повернулся и направился было к дивану, но, найдя свое место занятым, изобразил такое разочарование, что его преподобию сделалось просто смешно.

«В самом деле, — подумал отец Опимиан, — не влюблен же он в старую деву».

Мисс Грилл меж тем уступила место другой барышне, и та в свою очередь спела балладу, но совсем иного толка.

Возраст и любовь

Средь трав, в цветущем первоцвете,

Детьми играли мы давно,

Смеясь, забыв о всем на свете,

Венки плели, и — как чудно! —

Мне было шесть, тебе — четыре,

Цветы сбирая все подряд,

Бродили в вересковом мире —

Да, шесть десятков лет назад!

Ты стала милою девицей.

Пылала первая любовь,

И дни летели, словно птицы,

Нас радостию полня вновь.

И я любил тебя столь нежно

И повторять о том был рад,

Я мнил, что любишь ты безбрежно, —

Да, пять десятков лет назад!

Как вдруг поклонников армада,

А ты все краше, все ясней,

В гостиных ты была усладой

Для многих блещущих очей.

Ты позабыла клятвы детства —

Манил блеск злата и наград,

Я был убит твоим кокетством —

То было сорок лет назад.

Но я не умер — был повенчан

С другой, а у тебя дитя.

Жена не худшая из женщин,

Я не желал детей, хотя

Потомство чудной вереницей

Стоит пред елкой — стройный ряд!

Смотрю — и как не веселиться? —

То было тридцать лет назад.

Ты стала матерью семейства,

Мила, блистательна, модна,

Я был далек от лицедейства,

И жизнь текла тиха, скромна,

Но я знавал иную сладость:

Глаза восторженно блестят —

Братишку крестят! Шепот, радость —

То было двадцать лет назад.

Шло время. Дочка вышла замуж,

И я со внучкой, старый дед.

Своей любимицей — ну надо ж! —

Пришел на луг, где первоцвет,

Где наше детство пролетело!

Она вдыхает аромат,

Цветы срывая то и дело —

Нет, не десяток лет назад.

Хотя любви той ослепленье

Прошло, ее окутал мрак,

По-прежнему то восхищенье

Храню в душе как добрый знак,

И до последнего дыханья —

Неумолимо дни летят —

Я буду помнить те признанья,

Звучавшие сто лет назад!

Мисс Тополь:

— Печальная песня. Но сколько раз первая любовь кончалась столь же несчастливо? А сколько было их и куда более несчастных?

Преподобный отец Опимиан:

— Зато каково исполнение — такую четкость и точность услышишь не часто.

Мисс Тополь:

— У юной леди отличный контральто. Голос дивной красоты, и умница она, что держится в естественных границах, не надсаживаясь и не стремясь брать ноты повыше, как иные прочие.

Преподобный отец Опимиан:

— Да кто нынче не надсаживается? Юная леди надсаживается, дабы превратить свой голос в альтиссимо, молодой человек надсаживается, дабы свой ум превратить во вместилище непереваренных познаний, — право, они стоят друг друга. Оба усердствуют напрасно, а ведь, держись они в рамках естественного вкуса и способностей, оба могли бы преуспеть. Молодые люди те просто становятся набитыми дураками, в точности как Гермоген[347], который, поразив мир своими успехами в семнадцать лет, к двадцати пяти вдруг оказался ни на что более не годен и весь остаток долгих своих дней провел безнадежным глупцом[348].

Мисс Тополь:

— Бедные юноши не виноваты. Их не сочтут пригодными ни для какого дела, покуда они не обременят себя разными ненужными сведениями, нелепыми к тому же и несовместными со служением естественному вкусу.

Преподобный отец Опимиан:

— Истинно так. Бриндли не взяли бы строить каналы, Эдварда Уильямса не допустили бы до постройки мостов[349] [350]. На днях я видел экзаменационные листы, по которым Малборо уж ни за