9 дней - Павел Сутин

* * *

— Федор Андреевич, я сейчас поработаю с Коростылевым на сортировочной площадке, а после помоюсь. Вы оперируйте проникающее, а на осколочное грудной клетки я встану к вам на крючки, — сказал Гаривас.

Грузный бородатый хирург в нательной бязевой рубашке, измазанной кровью и ляписом, придержал салфеткой петлю кишки, быстро расширил рану из верхнего угла и благодушно сказал:

— Занятный жаргон у вас там, в Киевском университете, Алексей Никифорович. Прежде не слышал, чтоб так называли ассистирование: «встану на крючки».

— Во всяком университете свой жаргон, — сказал Гаривас. — Вы ведь в Дерпте оканчивали курс, с буршами, верно? И у вас, поди, тоже были особенные словечки.

— Были. Но ваши словечки, Алексей Никифорович, очень емкие. «Помыться», к примеру. Не «приготовиться к операции», но — «помыться»… Лаконично!

Гаривас улыбнулся и вышел из палатки.

— Коростылев! — зычно крикнул он. — А ну, на сортировку, мать твою!

Он снял с веревки брезентовый фартук, подошел к крайним козлам, мельком глянул и велел:

— Этого к доктору Гоглидзе, на ампутацию стопы.

* * *

— Он б-б-был там восемь месяцев, а здесь п-п-прошло всего три часа. — Лобода засмеялся. — Как он к-к-кайфовал после Кавказа! Сказал, что совершенно озверел от сапог, от п-п-подштанников, а главное — б-б-без нормальной б-б-бритвы. — Лобода повернул голову к Худому. — Теперь п-п-про тебя. Ты в декабре гулял с племянником на Воробьевых горах, к-к-катал его на санках и сильно ударил колено. Едва п-п-потом доковылял до машины. К-к-колено болело два месяца, Бравик тебя п-п-положил в шестьдесят вторую больницу, к своему т-т-товарищу. Нашли к-к-костную опухоль, сделали операцию, но уже п-п-пошли метастазы, все очень б-б-быстро развилось… Д-д-дальше вы знаете.

— Что сделал Вовка? — спросил Бравик, глядя в одну точку.

— Привез Худому два б-б-билета в детский т-т-театр. На тот самый день. И Худой не ударил к-к-колено.

— Я с тобой потом еще поговорю, — сказал Бравик Худому. — Это может повториться, тебе нельзя ушибаться, ты поумерь свои горные подвиги.

— П-п-потом он отправился к д-д-деду, в пятьдесят третий. Тот в нем д-д-души не чаял. Вова п-п-про Одессу г-г-говорил так: моя детская страна б-б-бесконечного лета. П-п-пляж в Аркадии, Привоз, м-м-мороженое «Каштан» за двадцать восемь к-к-копеек, двор на Ришельевской… Он п-п-приезжал к деду на все лето, и тот его облизывал. Человек б-б-был суровый, но к Вове б-б-бесконечно нежный. Они как-то клеили модель «Ил-18». Вова п-п-потом всю жизнь помнил, как деду было т-т-трудно управляться с маленькими д-д-детальками одной рукой.

* * *

— Куда, бляха-муха!!! — крикнул кто-то.

Гаривас рывком оттащил доходягу в рваном бушлате от циркулярки и уложил на бетонный пол, припорошенный древесной пылью.

— Деда… Как ты, деда? — хрипло сказал Гаривас, подсовывая доходяге под затылок тощую, засаленную ушанку. — Ты держись, недолго уже. Скоро грянут всякие хренации…

* * *

— А меня, значит, он отправил в отпуск, — сказал Никон. — Чтоб я того клоуна не оперировал.

— Ты бы видел, к-к-как ты запил, когда тебя уволили! — уважительно сказал Лобода. — По-взрослому, на д-д-две недели. Наплел что-то К-к-кате и заперся на даче. Мы с Вовой п-п-приехали за тобой, ты выполз, страшно было глядеть: б-б-будка опухла, зарос, как леший. Увидел Вову и говоришь: т-т-товарищ капитан второго ранга, п-п-подлодка легла на грунт, какие б-б-будут указания?

— А Шевелеву он просто дал в морду? — спросил Гена.

— Он четыре раза П-п-пашу уговаривал. А т-т-тому все хиханьки.

— Как он остановил Артемьева? — спросил Бравик.

— Запугал до п-п-полусмерти. Тот же д-д-долбанутый на всю голову. Верит в фатум, в дао, мао, какао… К-к-каша в голове, к-к-короче.

* * *

Милютин спросил:

— Вова, может, чаю?

— Нет, спасибо, — не поворачивая головы, ответил Гаривас.

Милютин вышел, оставив дверь приоткрытой.

Артемьев, коренастый шатен с рыхлым высокомерным лицом, оттянул узел галстука, исподлобья посмотрел на Гариваса и холодно сказал:

— Что-то я тебя не пойму. Это розыгрыш?

— Нет, не розыгрыш.

— А может, это Сержик попросил меня вразумить? — Артемьев посмотрел в сторону приемной. — Больно плюшевый стал наш Сержик. Он перестал делать большие красивые глупости. Он перестал лазить в окна к любимым женщинам.

— Речь не о Сергее, а о тебе. Ты, я слышал, не подвержен вульгарному рационализму. Если это так, то для тебя не секрет, что мироздание устроено несколько замысловатее, чем это подается в учебнике природоведения.

— Бред какой-то… — Артемьев глядел на сиреневый бланк с гербовой печатью. — Кто вообще такое смастырил?

— Я не стану ничего объяснять. — Гаривас закурил. — Хочешь — поверь, хочешь — забудь. — Он положил перед Артемьевым журнальную страницу. — И это тоже почитай.

Артемьев пробежал глазами страницу. На висках у него выступили крупные бисеринки пота.

— Да, ты умница и все просчитал правильно, — сказал Гаривас, стряхнув пепел. — Действительно, будет обвал котировок. Но эти шахеры-махеры приведут тебя к гибели. К физической, не к фигуральной. Мне незачем тебя мистифицировать. Перед тобой развилка, бифуркация. Решай сам, по какой из дорог пойти. — Гаривас подался вперед и посмотрел Артемьеву в глаза. — Не для протокола, а для души твоей мои слова, Шарапов. Тобой подотрут жопу и отнимут компанию. Ты сдохнешь в колонии от туберкулеза. Беги, мудак, пока не поздно, и не путайся у Сережи под ногами.

* * *

— Теперь про меня, — сказал Гена.

— Что п-п-про тебя?

— Как это «что»? На фотографии Панченко пьет коньяк не со мной, а с Гольдбергом. Стало быть, в апреле девяносто восьмого он собирался издавать Гольдберга, а не меня.

— Про тебя ничего не знаю, Г-г-ген, — с сожалением сказал Лобода. — Вова ничего н-н-не рассказывал. — Он пожал плечами. — Я д-д-думал, что ты и без Вовы б-б-был знаменитый.

— А он исправлял только наши судьбы? — спросил Худой.

— Ты что, Вову н-н-не знал? — Лобода светло улыбнулся. — Ну, к-к-конечно, не только ваши. Он порезвился — мама моя д-д-дорогая. В-в-вот, например. — Лобода показал на плакат над притолокой. — Восемнадцать з-з-звонков из разных автоматов — от П-п-парк-Роу до Сорок второй.

— А куда он звонил? — глупо спросил Никон.

— Да к-к-куда он только ни звонил… — Лобода махнул рукой. — И к-к-копам, и в газеты…

Все посмотрели на плакат. Восходящее солнце золотило узорную верхушку Chrysler Building, высвечивало параллелепипед здания ООН и полыхало в сплошном голубоватом стекле башен WTC. В правом нижнем углу постера была надпись: