ГенАцид - Всеволод Бенигсен

Антон лихорадочно прыгал на правой ноге, вталкивая левую в непослушную штанину.

«Нина придет… надо бы записку, что ли, оставить… мы же собирались отцовские вещи паковать. Вот черт. Некстати-то как. Да, блин! — разозлился он на себя. — Смерть всегда некстати. О чем я думаю?!»

До отделения он добежал в считаные минуты. Его слегка удивило полное отсутствие людей на улице, но с другой стороны, смерть в Больших Ущерах была нечастым гостем — ясно, что все сбегутся поглазеть на повесившегося.

Забежав в отделении, он сразу услышал раскатистый голос Бузунько, доносившейся из кабинета.

— Кого опросил?! И всё?! А что, кроме них, никаких свидетелей нет?! Вроде или никаких?!

Ясно было, что майор разговаривал с Черепицыным, хотя голоса сержанта не было слышно — все перекрывал командный баритон майора.

Антон для вежливости стукнул в дверь кабинета и сразу зашел.

Майор стоял у окна. Черепицын — перед столом майора.

— Здравствуй, — хмуро кивнул Бузунько вошедшему Пахомову. И снова переключился на Черепицына.

— А-а-а! Даже не отвечай. Ты на часы смотрел? Ты видишь, сколько сейчас времени? Час! Сериков повесился в восемь двадцать! Почему я об этом только сейчас узнаю? Я в девять был в отделении! И мне никто ничего не доложил. Тебя нет? Нет. Мне в девять тридцать звонит Митрохин, я докладываю ему обстановку, говорю, что все под контролем, а тут ты заявляешься и мне вот такую необъятную свинью в час дня подкладываешь. И что? Мне что, сейчас перезвонить Митрохину и сказать, что ах, извините, совсем запамятовал, у нас же Сериков повесился?

Майор сделал короткую передышку и снова ринулся в атаку.

— Ты говоришь, что опрашивал мать и дядю Мишу. Допустим. Хорошо, час на это ушел. Ну еще Зимин, ну осмотр, ну заключение, туда-сюда, ну пусть два часа. Но не че-ты-ре же!!!

И майор красноречиво (мол, куда это годится?) хлопнул себя ладонями по бедрам и развел руками.

— А?! Я тебя спрашиваю.

Черепицын набрал воздуха и на выдохе оттараторил:

— Я ж объясняю. Я сел в уазик, поехал на почту, надо было узнать, не получал ли Сериков почту в последние дни. Туда-сюда. Катька сказала, что было письмо какое-то — видимо, важное, потому что Сериков очень его ждал последние два дня. Я ее спросил, не знает ли она содержимого письма, может, вскрывала или что. Но она прям вся занервничала и сказала, что им нельзя и она никогда, ну и всё в таком духе. Я тогда поехал обратно к Серикову. Там начал искать это письмо, снова опросил мать, но она ничего не видела. Мы там всё перерыли — ничего не нашли. Возможно, сжег. Они на заднем дворе мусор жгут, ну мы… то есть я пошел туда, там только зола, и всё. Так что остается только предсмертная записка.

— Хорошо, — впечатленный неожиданно складным рассказом сержанта, немного успокоился Бузунько. — Значит, записка? А где она? А-а… извини, вижу. Ну и что тут?

Майор взял со стола записку и прочитал ее, едва шевеля губами:

— «Все эти ужасы были, есть и будут, и от того, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. А. П. Чехов». И что это?! — швырнул он записку на стол. — Это и есть его предсмертная записка? Я не пойму, кто повесился, Сериков или Чехов? Почему вместо подписи стоит «Чехов»?

— Это цитата, товарищ майор, — возразил Черепицын.

— Да не дурак! Понимаю, что цитата.

Бузунько, явно исчерпав все вопросы и устав, сел за стол.

— Ничего себе суббота начинается. С Новым годом, дорогие товарищи! С новым счастьем!

Он секунду помолчал. Но пауза ему быстро надоела.

— Видал? — кивнув на записку, обратился он к Пахомову. — Книжки им дали почитать. Вот и дочитались.

Но Антон его не слышал. Услышав текст записки, он пришел в невероятное душевное смятение — до этой секунды он не считал себя виновным в смерти Серикова ни прямо, ни косвенно, но этой запиской Сериков как будто с того света хитро подмигивал Антону и говорил: «Как это ты ни при чем? А кто тексты распределял? А кто воображал себя судьбой, щедро раздающей запасы русской словесности, вдыхающей тем самым жизнь в мертвые души большеущерцев? Не ты? А кто же? Пушкин? Нет! Ты! Ты вдохнул в меня такую жизнь, что теперь я лежу поперек стола бледный и недвижимый, со странгуляционной полосой на шее, а онемевшая от горя мать стаскивает с меня мокрые от испражнений штаны, чтобы надеть другие, чистые, те, в которых меня положат в гроб. А я, может, пережил бы все свои жизненные проблемы спокойно, если бы ты дал мне какой-нибудь другой текст, где не бродили бы отчаявшиеся от бессмыслицы бытия герои и не глядели на стрекочущий, жужжащий и чирикающий мир печальными глазами. Глазами, в которых читалось только одно: „И это пройдет". Всегда есть последняя соломинка, которая ломает хребет бессловесному верблюду. Всегда есть последняя капля, которая падает в переполненную чашу и выталкивает за край лишнюю воду. Но только не по закону Архимеда, согласно которому вытолкнуть она должна количество, равное ее объему, а больше, потому что при падении последней капли в чашу за край выливается не ровно одна капля, а всегда целая струйка. Почему — не знаю, но, видимо, Архимед ошибся в расчетах. Вот и в мою чашу упали литературные слова вымышленных героев, а она и так была переполнена. Вылилось, как видишь, друг Антон, больше, много больше».

— Антон! Ты меня слушаешь или как?! — влез в загробный монолог Серикова до боли земной голос Бузунько.

— Насчет письма могу просветить, — быстро вернулся к разговору Антон, хотя последних реплик майора не слышал.

— Да? Интересно, — забарабанил пальцами по столу Бузунько.

— Я, правда, вчера слегка… ну, выпил с Зиминым. Поэтому стопроцентной гарантии дать не могу.

— Ну, чем богаты, тем и рады, — мрачно отреагировал Бузунько.

— Вот. А потом, в смысле после Зимина, встретил Серикова. В общем, книжки тут ни при чем. У него там личное. Девушка, Варя, кажется, была у него давно. Теперь он узнал, что у нее от него сын. Но она, кажется, написала ему, что у сына есть отец, а Сергей ему не отец, хотя он и биологический отец.

— Отец, не отец, давай по существу, — снова раздраженно перебил Бузунько.

— Петр Михайлович, дайте договорить сначала, — тоже начиная раздражаться, сухо произнес Антон.

— Ладно, ладно. Давай.

— И он, значит, пошел сдавать что-то типа анализов на возможность… на способность… короче, на то, что у него все нормально и он может быть отцом еще. А там ему сказали, что бесплодие. Из-за грыжи, вроде. И вышло так, что его единственный сын — не сын, а больше он детей иметь не может. Ну, для него это был, конечно, удар ниже пояса.

— Да уж ясно, что не выше, — усмехнулся майор. — Видишь, Черепицын, как надо работать? — поставил он в пример Пахомова.

Черепицын пожал плечами со словами:

— Ну так кто ж знал?