Букварь - Владимир Лорченков

палочках, карусели, дешевая сахарная вата, пчелы и осы, конечно, россыпи слив, сизых

и желтых, стрельба по бумажным мишеням в передвижном тире, карусель, освещенная

ночью лампочками, еще раз Селлинджер и Хемингуэй, фиеста, Испания, быки на

улицах. Белое вино. Дешевое белое вино и тушеная рыба. Овощи и уксус. Много

белого вина…

— Дешевого белого вина, — передразнила меня Ира, и снова поцеловала, — очень

дешевого…

Мы, никого не стесняясь, целовались взасос. Но все были уже достаточно пьяны лишь

для того, чтобы одобрительно что-то выкрикивать.

— Да здравствует любовь! — крикнул кто-то из толпы. — Да здравствует вино!

Мы с Ирой смущенно рассмеялись. Она спрятала лицо у меня в воротнике пальто, -

довольно модное, я перешил его из отцовской дубленки, — и я подумал, что ярмарка это,

прежде всего, любовь.

Ансамбль "Жок" заплясал так бурно, что шум со сцены донесся даже до нас. Казалось,

что воздух из-за дыма и вина, которое выдыхали тридцать тысяч человек, стал таким

густым, что сдвигает с места даже памятники. Только я хотел это сказать Ире, как

увидел, что на самом верху памятника комсомольцам-подпольщикам, -

десятиметровых бронзовых парне и девушке, взявшихся за руки, — сидит человек. Я

глотнул еще вина, зажмурился, открыл глаза, но человек все еще был там. Человек,

судя по тому, что люди у памятника стихли, начал что-то кричать.

— Что…? — пробормотал я, и Ира глянула сначала на меня, а потом на памятник.

Оба мы побелели. На макушке Комсомолки-Подпольщицы, — и я потом не раз жалел,

что она не идеально гладкая, и он не поскользнулся, — стоял Витя. Бывший приятель

моей Ирины. Не помню уже, из-за чего они там перестали встречаться. То ли она его

бросила, то ли он ее, то ли они миром разошлись. Я открыл рот. А человек,

балансирующий на голове памятника, достал из сумки мегафон и начал кричать:

— Ира! Я знаю, что ты здесь! Я люблю тебя и прошу стать моей женой! Ира, я

знаю, что ты здесь, и прошу вернуться ко мне, потому что люблю тебя, и жить без тебя

не могу! А если ты не хочешь, что ж, оставайся на месте, но я брошусь вниз, потому

что не могу жить без тебя, ведь я люблю тебя! Ира, я знаю, что ты здесь…

И так — полчаса, не меньше.

Примерно через десять минут все это напоминало сцену из глупой молодежной

мелодрамы. У всех на лицах были довольные улыбки, все жутко хотели "хэппи-энда" и

представляли себя Санта-Клаусами в рождественской телеге с оленями. Разве что не

аплодировали. По-настоящему плохо себя чувствовал только я. И все глядел на Иру.

Губы у нее, как и у меня, тряслись. Она пожала плечами, сказала о необходимости

идти: лишь бы он слез, а потом, мол, черт с ним, конечно. И ушла к памятнику. Народ

одобрительно заревел.

— Да здравствует любовь! — кричали они. — Да здравствует вино! Да здравствует

ярмарка!

Улыбающиеся люди возвращались к своим кувшинам с вином и недоеденным

шашлыкам. Я тоже пошел — наверх, мимо третьего павильона.

На выход.

Говорят, сейчас они живут вполне счастливо. Ждут второго ребенка. Иногда я думаю,

что, случись все это не через полгода после нашей встречи, а через два-три года, Ира

наверняка осталась бы со мной и не пошла спасать этого сумасшедшего придурка,

этого шантажиста, эту тряпку…

В Кишиневе об этом случае еще помнят. Я, как и семья гимнастов, разбившихся в

цирке во время представления в 1976 году, и как пилот "кукурузника", залетевший в

окно любимой девушки в 1963 году, — местная достопримечательность. О моем случае

даже написала местная газета.

Под рубрикой "Ярмарка".