Доизвинялся - Джей Рейнер

Как мне и сказали, парадная дверь была не заперта. За ней в холле с дубовым паркетом и деревянными панелями по стенам сильно пахло полиролем и свежесрезанными цветами. У подножия лестницы тихонько тикали высокие напольные часы. Следуя инструкциям Дженни, я прошел через арку слева в огромную приемную, в обстановке которой доминировали гигантский остров начищенного овального обеденного стола и белый камин. Над камином висел портрет мистера Джорджа Уэлтона в бриджах и красном камзоле, с охотничьим псом и горкой подстреленных птиц у ног. В его лице читалось спокойное удовлетворение: работа сделана, птицы мертвы, можно готовить обед.

– Знакомитесь с предком?

Я едва не уронил покупки, застигнутый врасплох тем, что кто-то мог войти в комнату настолько неслышно. Я повернулся. У стола стоял Джеффрис в свободном темном костюме и темно-синей рубашке с открытым воротом. Кончики пальцев собственнически касались стола, точно проверяли, нет ли на его поверхности пыли.

– Он изнасиловал по меньшей мере шесть домашних рабынь.

– Прошу прощения?

– Ваш предок. – Он указал на портрет. – Джордж Уэлтон. Он изнасиловал шесть домашних рабынь, которые родили семерых детей. Еще он, вероятно, виновен в одном-двух убийствах. – Сказано таким тоном, будто мы обсуждали историю стола. – Льюис Джеффрис. Приятно познакомиться. Я неуклюже положил мешки на пол, и мы обменялись рукопожатием. Я сказал:

– Да, ну, как семья мы несколько от него отошли. Меньше изнасилований и убийств.

Джеффрис медленно кивнул.

– Вероятно, к лучшему.

– На самом деле никаких изнасилований и убийств.

– Хорошо.

Столкнувшись с такими спокойствием и собранностью, я дал волю потоку пустых незначительных слов: как приятно с вами познакомиться; такая возможность выпадает лишь однажды; мне надо попросить прощения, покончить с той эпохой, тем шрамом на истории моей семьи, на нашей общей истории, если уж на то пошло, на всех нас, потому что рабство, о-о, такой ужас, да, ужасная вещь и…

– Это было извинение?

– Э… нет.

Я сделал глубокий вдох. И начал медленно объяснять: что просить о прощении за великое зло рабства буду за ленчем из традиционных блюд американского Юга, которые в качестве официального акта покаяния ему приготовлю. Для того и белый поварской халат. Я с энтузиазмом изложил меню: жареная курица, кукурузный хлеб с молочной подливой, габоу, фрогморская похлебка и моллюски. Лаймовый пирог Ки, пирог с начинкой из пеканов и макадамия в шоколадной глазури.

Льюис Джеффрис моргнул.

– Молодой человек, – торжественно и решительно сказал он, – неужели вы думаете, что мой народ завоевал себе свободу для того, чтобы есть эти низкосортные отбросы?

– Ну, я…

– Нет. Мы завоевали себе свободу не для того, чтобы есть эти низкосортные отбросы. Я ненавижу жареную курицу. Я ненавижу молочную подливу. И если федеральное правительство Соединенных Штатов Америки планирует приготовить мне ленч, я ожидал бы чего-нибудь поизысканнее фрогморской похлебки. – Он смерил меня взглядом. – Вы хотите, чтобы я поверил в вашу искренность, когда будете извиняться? Тогда вам лучше приготовить филе-миньон и запеченный фуа гра.[24]Вот путь к сердцу этого чернокожего.

– Хорошо.

– И еще у меня есть кое-какие соображения относительно вин.

– Разумеется.

– Но макадамию в шоколаде можете оставить.

– Дженни?

– Как дела?

– Хуже некуда.

– В смысле?

– Он не хочет фрогморскую похлебку.

– Так и не вари ее. Выброси фрогморскую похлебку. В меню есть другие блюда, которые…

– Нет, нет. Он ничего этого не хочет. Назвал низкопробными отбросами.

– А-а. – Пауза. Шипение статики в сотовом телефоне. – А чего он хочет?

– Это, скажем так, затруднительно.

– Насколько затруднительно?

– Очень затруднительно. Уровня «Лярусса».

– Ого!

– Вот именно. В Лондоне или в Нью-Йорке я за час или два, вероятно, собрал бы большую часть продуктов, но в этой глуши…

– Как по-твоему, он нам с провизией не поможет?

– Могу у него спросить. У него должны быть какие-то идеи. Но надо еще о винах подумать.

– О винах?

– Да. У профессора есть свои соображения по поводу вин. И поверь мне, в супермаркете таких не продают.

– Тут мне понадобится помощь, да?

– Пожалуй, да. Может быть, сумеем уговорить кого-нибудь одолжить нам Национальную гвардию. Она едва-едва потянет.

– Очень смешно.

– Просто пытаюсь разрядить напряжение.

Снова молчание, а потом:

– А с вином, пожалуй, не такая уж плохая идея.

– Дженни?

– Перезвони мне через десять минут со списком ингредиентов и любыми соображениями по поводу продуктов, которые сможешь вытащить из Джеффриса. Мне нужно сделать пару звонков.

– Дженни?

– Марк. У тебя список готов?

– Да.

– И ты думаешь, что сдюжишь? Ты и в самом деле сможешь это приготовить?

– Да, но придется превратить ленч в обед, раньше я не успею.

– Ладно, пусть будет обед. Но конечный срок все равно в шесть, к нему нужно успеть, чтобы мы смогли пустить ваше заявление в сети вещания. Для ВИПООН это важное событие, нам нельзя провалиться. В половине седьмого мы в прямом эфире.

– Понял, Дженни. Ранний обед. – Еще несколько секунд статики. – Как бы мне хотелось, чтобы ты была тут, помогала бы мне готовить.

– Знаю, Марк. Мне бы тоже хотелось. Но у меня просто нет убедительной извиняемости. – Дженни Сэмпсон: как всегда очаровательная, свихнувшаяся политиканша.

Повисло разочарованное молчание, потом она сказала:

– Список, Марк.

Когда я закончил и мы перепроверили детали, она скомандовала:

– Ладно, слушай, как будем действовать дальше.

Я выслушал и, когда пришла моя очередь говорить, сказал:

– Ты что, шутишь?

Она не шутила. За десять минут между этими двумя телефонными разговорами о наших проблемах известили Белый дом. Оттуда обратились в министерство обороны с просьбой предоставить нам все необходимое содействие, а там в свою очередь подняли на крыло четыре боевых вертолета «апачи» из Совместного центра подготовки армии США в Форт-Полке, в ста двадцати пяти милях от «Дубов Уэлтонов».