Закрытие темы - Сергей Носов

– Оля.

Она сказала:

– Не надо.

Роман без адюльтера. Антироман какой-то.

Дело близится к концу. Я сидел на кухне (опять на кухне).

Я сидел на табуретке и уже на сей раз ни о чём не думал. Просто курил.

Через открытую дверь я видел часть антресоли. На картонной коробке лежала шляпа в полиэтиленовом пакете. Та самая, широкополая. Далась мне эта шляпа.

В дверях появился Самсонов.

Я даже вздрогнул от неожиданности.

– Не огорчайтесь, – сказал он, – всё к лучшему.

– Что именно?

– Всё.

Он тоже сел на табуретку (разумеется, на другую). Тоже закурил. Мы сидели и курили. На нём были шлепанцы Александра Степановича. У него были грязные руки. Очень грязные, до неприличия грязные. И чёрные ногти. Весь он выглядел неопрятным…

Меня как кипятком ошпарило:

– Вы работали в Публичной библиотеке!

– Да. Три года назад.

– Библиографом…

– Я вас тоже помню, – сказал Самсонов, теребя клочковатую бороду. – Вы приходили каждый день, а одно время доставали меня чёрт знает чем… Какими-то булочниками, казначеями… Сейчас вспомню фамилию…

– Леон Дикий?

– Да-да, Леон Дикий, потом Нос какой-то, очень мне тогда это понравилось…

– Как же вы так?… – спросил я, сам не понимая, что спрашиваю.

– А как? Меня уволили. Теперь сменил род занятий.

Он пододвинул ко мне табуретку, заглянул в глаза испытующе.

– Вам нужны деньги?

– Деньги? – Я был ошарашен вопросом.

– А что удивляться? Деньги, женщины… Это понятно. Вы молодой. Молодость! Жаль, конечно, Александра Степановича, будем надеяться всё обойдётся, он человек хороший, но с другой стороны, с его-то здоровьем… И с возрастом… Одно приемлемо: живёт близко и не хапуга. А так и поговорить не о чем. Я тут ему книжку дал почитать, о Лермонтове, потом две ночи мне пересказывал… Занятно… Пальцы у вас, вижу, музыкальные… Это мне нравится…

– Вы что, бредите? – не выдержал я.

– Нет, почему же? Я хочу сделать вам одно предложение.

– Какое ещё предложение?

– У нас мало времени. – Он подвинулся ещё ближе. – Я предлагаю вам сделку. Взаимовыгодную. Только между нами, пожалуйста, никому ни слова. Даже ей… Это условие. Надеюсь, вы… как бы сказать поделикатнее… человек небрезгливый?… А то, знаем вас, книжников…

– Сумасшедший, – закричал я, – не трогайте меня своими ручищами!

– Тише, тише, – забеспокоился Самсонов, – вы меня не так поняли. Вам понравится, вот увидите!.. Ну идёмте же, идёмте. Скоро рассвет.

Он взял меня за руку и повёл в комнату Александра Степановича.

В комнате Александра Степановича дурно пахло. То, что лежало на столе, было аккуратно накрыто газетой. На полу стоял портфель.

Самсонов взял портфель в руки и открыл. О боже, подумал я. То было нечто (внутренний голос, этакий авангардист, сидящий внутри меня, искушает: поставь точку! Будучи реалистом, однако, должен закончить фразу) нечто невообразимое: полный портфель толстых, упитанных, живых червяков.

– Смотрите! Смотрите! Здесь на сто пятьдесят рублей! Собирал весь вечер. Знаю навозохранилище – золотая жила! Час езды на электричке. Очень перспективное навозохранилище. Наша задача: разложить всё по кулёчкам. В каждом кулёчке пять штук – это полтинник. Одному тут не справиться. Поспеть бы вдвоём. Должны торопиться. К шести на вокзал, продаю по вагонам. Рыбаки – их, знаете, тысячи! – хватают с руками-ногами. Выручку – один к трём. Нет возражений? Вот, как делать кулёчек – смотрите! Ночь будет нелёгкой…

Я покорно взял в руки газету.

9. Вместо эпилога

Я ночи не люблю. Ведь ночью нужно спать. А спать не хочется, однако заставляют: стемнело – значит надо, засыпай.

Моя белибердовая идея: ночь прячется в шкафу. У нас в прихожей шкаф – большой, как дом, как небоскрёб, как замок. И замкнуто пространство в этом замке. И в замок заползает ночь сквозь щель на дверце, заползает перед началом утра, прячется и преет до вечера, густая, а потом ползёт опять наружу…

А ночью ночь – уроненная клякса на мой рисунок: на мои поля, на города, на доброго павлина и на добропорядочных людей, которые набегаются за день, ложатся спать и сразу засыпают, и называют это: «Отдыхаем». Но большинство храпит.

– Ты любишь меня, дедушка?

Он спит. И видит сон, наверное.

– Ты любишь?

Кряхтя спросонок, отвечает:

– Ну так!..

И засыпает снова.

Меня все любят. Вот и хорошо.

Закрыть глаза, стараться не дышать, голову засунуть под подушку. А главное, не думать. И тогда представить можно. Впрочем, не представишь.

Так и живём. На глупые вопросы ответы не даются.

Ну и пусть.

Сом – это рыба. Сом – такая рыба, которая, как маленький китёнок, и скользкая, и с длинными усами.

Когда ему, сому, вспороли брюхо, он ожил вдруг, проснулся, встрепенулся, забил хвостом, своими плавниками зашевелил и так заулыбался, что стало страшно. Сом – такая рыба.

Усы сома пытались расползтись, пытались улизнуть куда-нибудь, но тщетно. Ведь позади огромная улыбка, как будто говорила: «Не уйдёте…»

А в стороне лежало на фанерке изъятое из тела сердце и вздрагивало, словно лягушонок, полуживой и красный.

Сом – это рыба.

Я щель в шкафу замазал пластилином.

Когда-нибудь я стану инженером и сконструирую искусственные пальцы. И назову искусственные пальцы не как-нибудь «искусственные пальцы», а просто «пальцы» – вот как назову.

Когда-нибудь я стану инженером и изучу научную проблему, и электрификацией шкафов займусь практически. Наступит долгий день – длиннее, чем два дня на Севере, наступит. А ночь уйдёт куда-нибудь в леса дремучие, в берлоги, где медведи, которым абсолютно всё равно: они себя всецело посвятили высасыванью из мохнатых лап микробов.

А в воскресенье к нам приедет мама и привезёт из города арбуз. Я побегу бегом, а дед поедет навстречу маме на велосипеде.

Я хочу сказать что мы ещё молоды… ведь мы ещё молоды молоды молоды… ещё ведь молоды мы…

… – 1984