Поджигатели - Крис Клив

Дорогой Усама, я могла бы быть Петрой Сазерленд.

Я смотрела на себя в зеркало на туалетном столике Петры. Я красила губы ее блеском для губ фирмы «Сисли». Я сжала губы, м-м-м, м-м-м. Я Петра Сазерленд, сказала я. Мне не нужно работать, если только я не обожаю свою работу. Я могу делать все, что мне вздумается.

Я смотрела на себя и думала, какие бы серьги она надела с этим блеском. Я посмотрела на часы. 7.45 утра. Оставался еще час до того, как мне пора будет уходить в Скотленд-Ярд. Я открыла ящик и достала жемчужные сережки Петры. Вдела их, и они отлично и тяжело повисли в ушах. Я повернула голову боком, и дорогие серьги послушно качнулись следом, как дрессированные деньги.

Я вздернула подбородок, как она. Очень похоже. Остались только глаза, и я буду совсем как она. За окном было еще темно, и дождь стучал в окно. Я взяла ее тушь. «Ив Сен-Лоран» с эффектом накладных ресниц. Она была в прелестном тонком золотом флаконе. Он был холодный и тяжелый в руке, как деталь пистолета, который наемные убийцы собирают в фильмах про шпионов. Я накрасила ресницы и прищурилась, глядя на себя. Сердце билось. Я — это она. Я — это она. Я Петра Сазерленд, сказала я зеркалу и улыбнулась, именно так.

Настоящая Петра улетела в Нью-Йорк. В доме остались только мы с Джаспером, а он проснется только через несколько часов. Бедолага спал как мертвый на их кровати рядом со мной. Я была совершенно одна в жизни Петры и думала: вот было бы здорово, если бы ее не нужно было возвращать. Я притворялась, что, если бы я научилась быть Петрой, тогда в один прекрасный день она бы вернулась из недельной командировки в американский «Вог», а я бы ей: А ТЫ ЧТО ТУТ ДЕЛАЕШЬ? С КАКОГО ЭТО ПЕРЕПУГУ ТЫ ВВАЛИВАЕШЬСЯ КО МНЕ В КВАРТИРУ? И отправила бы ее с вещами в Веллингтон-Эстейт.

Я опять посмотрела в зеркало. Я Петра Сазерленд, сказала я. В этом сезоне в моде оттенки зеленого, бронзового и бордового. Передо мной на столике лежала одна ее статья в «Санди телеграф». Я тренировалась разговаривать гламурным тоном. Разговаривать гламурно не труднее всего остального, Усама, к этому довольно быстро привыкаешь. Хитрость в том, чтобы прочитать вслух предложение из Петриной статьи и тут же сказать что-нибудь от себя. Сначала требуются усилия, но можно научиться. Так же как когда мы с мужем заводили нашу «астру» с толчка. Я взяла статью Петры и прочитала вслух.

— По существу о демократизации высокой моды свидетельствуют короткие брюки на талии, то есть брюки самого обычного фасона.

Я смотрела на свои губы в зеркале.

— По существу о демократизации Петры Сазерленд свидетельствует тот факт, что я — это она.

Я улыбнулась. Чем больше я тренировалась, тем лучше у меня получалось. Попробуй сам, Усама. В этом сезоне будут популярны массовые убийства в алых, карминных и малиновых тонах.

— Я Петра Сазерленд. Наступил сентябрь, и лица на Щитах надежды поблекли. Летнее солнце обесцветило их, и теперь создается впечатление, что Лондон защищают призраки.

Я покачала головой Петры в зеркале. Она бы сказала не призраки, а фантомы. Тут есть разница. Я попробовала еще раз.

— Я Петра Сазерленд, и мой город охраняют фантомы.

То, что надо. Я улыбнулась.

— Я Петра Сазерленд, мой город охраняют фантомы, а мой друг стремительно катится под откос в кокаиновом угаре, но я должна сохранять оптимизм.

Я попробовала изобразить оптимистичную улыбку. Я почти обманула себя.

— Я Петра Сазерленд. На мне брюки из каштанового вельвета. На мне жакет-болеро с оборками и рюшами. Я полностью отдаюсь работе. Я ухожу в редакцию на рассвете и возвращаюсь затемно. Я полагаю, что совершенно счастлива, сидя по горло в образцах ткани и фрилансерских материалах. Необходимость возвращаться домой стала пугать меня. Джаспер превратился в нечто ужасное. Он махнул на себя рукой. Его приходится гнать в ванную, как овцу, не желающую дезинфицироваться. Он ведет себя чудовищно и непредсказуемо. На утро после веселой ночи он корчится в кровати, накрывает голову подушками и плачет, как ребенок. Более-менее успокоившись, он встает и слоняется по дому. Он бьет посуду и жадно пьет кофе, а иногда даже появляется в редакции. Где ему рады все реже. Его колонка покатилась под откос вслед за ним. Его восемьсот слов — это уже не восемьсот слов, а восемьсот оскаленных зубов. Его колонка — злобный выкрик против всех и вся, это уже не Джаспер Блэк. Так не может долго продолжаться, и скоро его выставят из газеты.