К югу от Вирджинии - Валерий Бочков

Ленц ушел. До этого еще раз поднялся на чердак, собрал останки енота в черный пластиковый пакет, хладнокровно вынес на улицу и, приоткрыв крышку, опустил в мусорный бак. Мелькнул хвост, дымчатый, с черными полосками. Полина кивнула и приложила ладонь к стеклу. Мальчишка помахал рукой, ловко запрыгнул на велосипед и покатил вверх по Розенкранц.

Полина отошла от окна, паркет скрипнул, сверху что-то отозвалось. Она прислушалась, ей показалось, что дом насупился, затаил обиду. Ей стало страшно, она хотела спуститься на кухню, но, заглянув в темный пролет лестницы, передумала.

Снаружи по подоконнику бродил голубь, царапал жесть и блаженно курлыкал. Солнце садилось, косой луч заблудился среди голых веток сирени, перебирал их, потом погас. Полина потерла ладони, казалось, к пальцам прилипла паутина. Отчего-то вспомнилось, что бабушка хранила яблоки на чердаке, она раскладывала их на старых газетах, восковые бока будто светились в полумраке, и по дому полз сочный антоновский дух.

Полина села на диван, ногтем долго выписывала восьмерку по шершавому гобелену обивки, потом, поджав ноги, уткнулась в угол. Из ватной тишины выплывало голубиное воркование, окно из золотистого стало серым, зимним, с болезненно-лиловым отсветом. Полина поежилась, дотянулась до пледа, укрылась. Снова стала крутить шершавые восьмерки.

«Лорейн сидела на этом диване, сидела, укрывшись этим пледом. Голубь так же бродил по карнизу, стучал клювом в жесть. Смеркалось, в феврале темнеет рано, сеял дождик с белой крупой. Или было сухо? Темнота густела, таращилась из лестничного пролета в распахнутые двери. Она дремала, очнувшись, слышала, как стукнула дверь, но в доме никого. Наверное, почудилось.

Так же пахло старым домом, сухим деревом, чайным листом, чем-то еще вроде лаванды. Такие летние запахи, а за окном февраль. Лорейн раскрыла Библию, но от одиночества и тоски Библией не загородиться. Или это был страх? По балкам чердака царапали коготки, острые когти, шериф советовал завести кошку – сам ну просто вылитый гриб! Да и кошкой от когтей этих не защититься.

Лорейн сидела на диване, Библия, плед, темное окно, она боялась зажечь свет, тайком поглядывая на ступеньки, что ведут наверх. Ступеньки обиты медью, дерево исшаркано – наверху спальня, с видом на бок кладбища и дальние крыши под красным и серым шифером. Кровать, над кроватью – когти.

Или она молилась? Вставала на холодные доски, а может, просто закрывала глаза, ведь с Богом говорить не обязательно на коленях, а Бог тут в Данциге совсем рядом, прямиком над крышей. Ведь местные только и делают, что молятся. Считай, прямая связь.

Разгадала ли я тебя, Лорейн? Ты просишь Его найти выход: пусть как этот нудный голубь, что долбит клювом жесть, но чтоб улететь, взмыть, исчезнуть. Вон отсюда. Пусть одна, жизнь штука такая – одинокая. Остальное – видимость, самообман. Одиночество не так уж страшно, когда паришь, а сверху бездонное небо. Воздух над тобой, и луна, и солнце. А это, милая моя Лорейн, уже почти бессмертие.

Я ступаю за тобой след в след, как по глубокому снегу, мороз забирается за голенища, тут главное не оступиться, не утонуть в холодной вате. И выхода у меня нет, лишь повторять все за тобой – след в след: Нью-Йорк, Колумбийский университет, профессор Лири – милашка Саймон и под конец Данциг. Данциг! Что за слово, что за звук – будто железной дверью клацнули – клац! – и все, возврата нет и быть не может. И городок этот – чопорный, на все пуговицы застегнутый, а взгляд такой замогильный, будто у похоронных дел мастера, да и при всей прилизанной чопорности своей по городку мертвечинкой так и потягивает. Как с чердака нашего, дорогая моя Лорейн!