Смерть моего врага - Ханс Кайльсон

— Еще раз, — сказал Вожак, подгоняя нас.

Он отвел руку от глаза, и мы увидели, что веко набухло и закрыло глазное яблоко. Мы изо всех сил навалились на дерево перед камнем, на котором были высечены золоченые буквы и цифры. Без толку.

— Давай к другим, — скомандовал Вожак.

Мы кинулись вдоль тропы к надгробьям поменьше, словно с цепи сорвались. Теперь мы увидали, что все они, как назло, все еще стоят прямо и грозят нам. Словно скелеты высовывают из своих земляных нор то руки, то ноги, то голову, будто показывали, что у них еще есть власть, с которой нужно считаться, что они еще не покинули землю, а только отступили в ее лоно, откуда могут творить свои безобразия. Мы бежали по тропинкам и проходам, а мертвецы как будто гнались за нами. Так получилось, что мы взялись за одну могилу вдвоем, Заика и я, Гимнаст бежал с Сиротой, а Вожак работал один. И тут пал первый камень, мы свалили его на могилу, и теперь казалось, что мертвый упал ничком и лежит на своей собственной могиле, голый, с голым животом. И тогда мы разобрались с самой могилой. Все-таки есть разница: топтать детскую могилу или взрослую. Молодую мертвечинку топчешь как будто нежнее, чем стариков. Со вторым камнем тоже пошло легко. Потом еще один, мы опрокинули его назад. Он лежал с таким видом, будто выполз макушкой из могилы и валялся теперь на спине, беспомощный в сентябрьской ночи. Как будто его больше не охраняли ни ночь, ни лес. Как будто мы поразили тьму в самую сердцевину, и теперь она медленно удаляется через кладбище, а деревья отступают вверх по холму, в чащу леса. Дальше попался камень, который мы не смогли опрокинуть. Оставить его стоять и глядеть на судьбу своих братьев и сестер? Пусть глядит, так ему и надо. Некоторые могилы словно ждали нас и сами собой начинали разрушаться, прежде чем мы на них набрасывались. Другие были прочнее, задубели от времени, нам было некогда с ними возиться. А еще мы нашли несколько свежих могил, без памятников. Зато они были завалены цветами. По цветам и было понятно, что они свежие. Один цветок мы воткнули в петлицу, остальные растоптали. Я все время боялся оказаться около разрытой могилы и угодить в нее. Но такого удовольствия я мертвым не доставил, смотрел в оба в кромешную тьму. За короткое время мы опрокинули солидное число памятников и растоптали много могил, кладбище стало лысым и мертвым, картина пустоты в ночи. Нам стало жарко, мертвые разогрели нашу кровь. Теперь мы могли быть довольны. Потом мы устроили небольшой перерыв, отряхнули руки и штаны.

Похожий на девку Заика сказал:

— Как думаешь, нас за это накажут?

Я не сразу его понял, я не ожидал от него такого вопроса, так как он старательно мне помогал и как-то особенно подпрыгивал вверх, чтобы с большей силой приземляться на могилы.

— Накажут? Кто и за что?

— Ну, я имею в виду, что мы за это поплатимся.

— Глупости, неужели ты в это веришь?

— Я не верю, но все время об этом думаю.

— Может, ты боишься попасть в ад? — спросил я.

— Не верю я в ад, — сказал он, — но не могу об этом не думать.

— О чем ты не можешь не думать?

— Что мы делаем что-то неправильное, — ответил он шепотом.

Он одно время не заикался, но, когда начал шептать, снова стал спотыкаться на словах. Он глубоко вздохнул.

— Почему это неправильное? — спросил я.

— Ты же знаешь пословицу.

— Какую?

— Она все время крутится у меня в голове.

— Какая пословица?

— Ты ее наверняка знаешь!

— Ну?

— Я ее немного подзабыл, но смысл примерно помню, мама меня научила, она начинается: „Не делай другому то…“

— О да, — сказал я, — эту я знаю, моя мать тоже часто ее талдычила, меня от нее тошнит.

— Значит, ты тоже ее знаешь?

— Конечно, — сказал я. — Она же древняя.

— А кто, собственно, это сочинил?

— Не знаю, о пословицах так не спрашивают. Они возникают сами собой.

— Если бы тебя здесь похоронили и кто-то на твоей могиле…

— Если я мертв, меня это больше не интересует. А ты что, веришь в привидения?

— Или твои родители, или сестра, или кто-то, кто тебе дорог?

Откуда он узнал, что моя младшая сестра умерла? Непонятно. Может, он сказал это просто так, к примеру. Но вопрос был трудный, и я задумался, а он тем временем отвернулся, чтобы отойти помочиться на чей-то памятник. Когда он снова подошел, он немного стеснялся меня, этот парень, похожий на девчонку.

— Не знаю, я еще об этом не думал. Но мне бы это не слишком понравилось, — сказал я».

— А кто, собственно, это сочинил? — спросила Лиза и повернулась к Брату, прерывая повествование.

Я вздрогнул, услышав ее голос, потому что совсем забыл о ее присутствии. Теперь она сама напомнила о себе. Брат со скучающим видом пожал плечами.

— Не знаю, — отрезал он.

— Кто, собственно, это сочинил? — спросил Угрюмый и равнодушно обернулся к Атлету.

Казалось, небольшой перерыв пришелся кстати, они потягивались на своих местах, девушка пригладила волосы, Атлет вытянул ноги, сложил руки и опустил голову на грудь. Он размышлял.

— Я тоже не знаю, — сказал он через некоторое время. — Кто бы это мог быть?

— Какой-нибудь анонимный старый хрыч.

— Грек?

— Нет, не думаю, этого нет в Новом Завете. В Нагорной проповеди, что ли? Такие вещи по большей части есть в Нагорной проповеди или Бог весть где.

— Странно, — сказал Младший. — Каждый ее знает, каждый повторяет, никто по ней, слава Богу, не живет. И никто не помнит, кто ее сочинил.

— Он сказал, слава Богу! — Угрюмый язвительно и жестко расхохотался. — Слава Богу, никто по ней не живет. Это лучший анекдот, который ты выдал сегодня вечером. Надо же — слава Богу!

Это прозвучало, как проклятие.

— Пословица старая, — вдруг выпалил я, попытавшись придать своему голосу безразличие.

Я чувствовал, что у меня задрожали ноги и весь я покрылся потом.

— Вот как, — сказала Лиза и дружески мне улыбнулась.

— Да, мой отец всегда ее повторял, — продолжал я, не догадываясь о последствиях своего признания.

— Сколько лет твоему отцу? — спросил Атлет, а Младший захихикал.

— Он не так стар, как эта пословица, — ответил я.

Теперь рассмеялись и другие, но смех был не такой, как раньше, в нем была известная доверительность, разрядка, некое признание. Я мог бы еще обернуть ситуацию в свою пользу.

— Так кто ее сочинил, давай выкладывай! — потребовал Младший.

— Ее сочинил… не помню точно, кажется, Гилель[3]или кто-то вроде него.