Теория противоположностей - Элисон Винн Скотч

Пытаюсь заглушить свои страдания таблеткой успокоительного; звонит швейцар. Дом Райны и Джереми – один из тех громоздких, навороченных, призванных вызывать зависть домов, которые вы можете увидеть в журнале «Архитектурал дайджест»; он достался им благодаря весьма мудрому вкладу Джереми в компанию, разработавшую GPS для айфонов. (На данный момент Джереми – режиссер-постановщик документальных фильмов; никогда не могла понять, что под этим подразумевается. Райну спрашивать бесполезно.) Двумя этажами выше живет Вера Вонг; по слухам, здесь же обитает любовница Трампа.

Я лежу на тахте в гостиной, хотя эта комната – только для понтов и ни в коем случае не для детей – ни при каких обстоятельствах! Райна так и говорит им – не играть в гостиной ни при каких обстоятельствах, ясно?

Входит Никки, на ходу читая очередной номер «Еврейской жизни», и говорит:

– Швейцар звонил. Там вас ждет какой-то тип.

Я резко сажусь, стены качаются туда-сюда, прежде чем наконец принять устойчивое положение; прекрасный, волшебный эффект отупляющей пилюли.

– Это Шон?

– Дядя Шон? – спрашивает он.

– А ты знаешь какого-то другого Шона? – в свою очередь спрашиваю я.

– Вообще-то знаю. Парень из класса, папаша у него – гендиректор клуба «Янки», поэтому он вечно продает нам всякую крутую хрень с автографами. Я все хотел разжиться мячом Джитера, но…

– По всей видимости, это не тот Шон, – перебиваю я.

– Само собой. Но вы же спросили! И кстати, вы можете отвезти меня в Иерусалим?

– В Израиль?

– Что-то мы с вами сегодня не гармонируем, – и он уходит. Я кричу ему вслед:

– Эй, так не подобает себя вести достойному еврею!

Он не отвечает; я слышу, как в конце коридора захлопнулась дверь. Надо, надо написать Аманде, потому что я плохо заменяю мать… но тут я слышу дверной звонок и забываю обо всем.

Тео протягивает мне гардении.

– Ты помнишь… – говорю я.

– Почему же я должен забыть? – отвечает он.

Когда мы с Тео только познакомились, я зарабатывала двадцать две тысячи долларов, будучи паршивым заместителем паршивого администратора. В Нью-Йорке на эти деньги можно снять комнату размером с ванную, а на сдачу питаться пиццей. Родители помогали мне, но не слишком. Папа, само собой, считал, что я сама найду выход, сама справлюсь, и в целом я справлялась.

В первый год нашего романа я не так-то много могла себе позволить. Единственной моей слабостью были гардении. Каждый месяц я покупала букет, даже когда следовало бы сэкономить. Но они были так роскошны, а запах напоминал мне о маме. После того как они увядали, они еще дня три стояли в вазе – я была не в силах выбросить такую красоту в мусорный бак, так что Тео делал это за меня.

Я забираю у него гардении, кладу на журнальный столик.

– Райна пригласила меня на салют, – говорит он, словно объясняясь, почему оказался здесь. Потом, указывая на цветы: – Их надо поставить в воду.

– Я знаю, – отвечаю я и снова сажусь на диван. Он не знает, куда деть руки, наконец прячет их в карманы и тоже садится. Входит Олли, босой, в майке из конопляной ткани и шортах.

– Ух ты, Тео! Класс! Привет!

Они бьются кулаками – эдакое мужское приветствие, – а потом сжимают друг друга в объятиях. Олли смотрит на меня, затем на Тео, затем снова на меня.

– Ну, я тут просто мимо проходил. Шел на кухню за смузи.

– Рад тебя видеть, Олли. Обращайся… если чем могу помочь.

– Все нормально, дружище. Все нормально. Но если повяжешь ленточку, мне будет приятно. Я тебе сейчас принесу из комнаты.

Тео сужает глаза, провожая взглядом Олли, потом качает головой и чуть слышно смеется.

– Некоторые люди не меняются. Помнишь, когда он приехал из Уэстлейской церкви? Про что он тогда рассказывал?

Я пытаюсь вспомнить, но то ли это было слишком давно, то ли из-за принятых таблеток мое сознание расплывается. Но наконец мозг включается: