Далекие часы - Кейт Мортон

— Он написал «Подлинную историю Слякотника», — добавила я.

— Да, — только и промолвила она, очень тихо.

— Ты встречалась с ним?

Мать покачала головой.

— Я видела его пару раз, лишь издали. Он был уже очень старым и настоящим отшельником. Большую часть времени проводил, запершись в своей писательской башне, мне не дозволялось туда подниматься. Это было одно из самых важных правил, а правил было немного. — Мать опустила глаза, и стали видны выпуклые розовато-лиловые венки, пульсирующие под веками. — Иногда о нем говорили; полагаю, с ним бывало непросто. Я всегда считала его кем-то вроде короля Лира, натравливающего дочерей друг на друга.

Впервые в жизни мать упомянула при мне вымышленного персонажа, и в результате мои мысли свернули совсем не в ту сторону. Я писала диплом по шекспировским трагедиям, но она и виду не подавала, что знакома с пьесами.

— Эди? — Мама резко вскинула глаза. — Ты сказана им, кто ты? Когда приехала в Майлдерхерст? Ты сказана им обо мне? Перси и остальным?

— Нет.

Не оскорбит ли мое упущение маму? Не станет ли она выяснять, почему я скрыла от них правду?

— Нет, не сказала.

— Хорошо, — кивнула она. — Это мудрое решение. Доброе. Ты лишь смутила бы их. Это было так давно, и я провела с ними совсем мало времени; несомненно, они совершенно забыли обо мне.

Это был мой шанс, и я не упустила его.

— То-то и оно, мама. Они не забыли; точнее, Юнипер не забыла.

— Ты о чем?

— Она приняла меня за тебя.

— Она?.. — Ее глаза искали мои. — С чего ты взяла?

— Она назвала меня Мередит.

Мама коснулась губ кончиками пальцев.

— Она… говорила что-то еще?

Перекресток. Выбор. И все же выбора у меня не было. Надо действовать осторожно: если я в точности передам маме слова Юнипер, ее обвинения в нарушенном обещании и загубленной жизни, нашей беседе, несомненно, придет конец.

— Не много, — сообщила я. — Вы были близки?

Мужчина, сидевший за нами, встал; его увесистый зад толкнул наш столик, так что все на нем задрожало. Я рассеянно улыбнулась на его извинение, сосредоточившись на том, чтобы наши чашки и наше общение не полетели вверх дном.

— Вы с Юнипер дружили, мама?

Она взяла кофе и долго водила ложкой по внутренней стороне чашки, снимая пенку.

— Знаешь, это было так давно, что сложно вспомнить подробности. — Ложка звякнула, приземлившись на блюдце. — Я уже рассказывала, что провела там чуть больше года. В начале сорок первого приехал папа и забрал меня домой.

— И ты туда не возвращалась?

— Я больше никогда не видела Майлдерхерст.

Она лгала. Я испытывала жар и головокружение.

— Ты уверена?

Смешок.

— Эди… какой странный вопрос. Ну конечно, уверена. Разве можно такое забыть?

Нельзя. И я не забыла. Я сглотнула.

— Вот именно. Со мной случилось нечто очень забавное. В выходные, когда я впервые увидела въезд в Майлдерхерст — ворота у дороги, — меня охватило престранное чувство, что я уже была здесь.

Когда она промолчала, я надавила:

— Была с тобой.

Тишина была мучительной, и внезапно я обратила внимание на шум кафе вокруг нас: грохот опустошаемого контейнера для кофе, гудение кофемолки, пронзительный смех где-то в полуэтаже. Но все это словно слышала не я, а кто-то другой, как будто мы с мамой были отделены от толпы, заключены в своем собственном пузыре.

Я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно:

— Когда я была ребенком. Мы приехали туда, ты и я, и встали у ворот. Было жарко, там было озеро, и мне хотелось искупаться, но мы не вошли. Ты посчитала, что уже слишком поздно.

Мама медленно, деликатно промокнула губы салфеткой и взглянула на меня. На мгновение мне показалось, что в ее глазах мелькнула искра узнавания; но затем она моргнула, и искра погасла.

— Ты выдумываешь.

Я медленно покачала головой.

— Все ворота одинаковы, — заявила она. — Где-то, когда-то ты увидела фотографию… или фильм… и запуталась.

— Но я помню…

— Уверена, что я права. Как в тот раз, когда ты обвинила нашего соседа, мистера Ватсона, в том, что он русский шпион, или когда ты решила, что тебя удочерили… нам пришлось показать тебе свидетельство о рождении, помнишь?

Этот ее тон я слишком хорошо усвоила с детства. Невыносимую уверенность здравомыслящего, уважаемого, могущественного существа; существа, которое не станет слушать, как бы громко я ни кричала.

— Твой отец заставил показать тебя врачу из-за ночных страхов.

— Это другое.

Ее лицо озарила веселая улыбка.

— Ты выдумщица, Эди. Всегда была выдумщицей. Не представляю, от кого ты это унаследовала; не от меня. И уж точно не от отца. — Мать потянулась, чтобы поднять сумку с пола. — Кстати, о твоем отце: мне пора домой.

— Но, мама… — Я ощутила, как между нами разверзлась пропасть; порыв отчаяния подтолкнул меня в спину. — Ты даже не допила кофе.

Она посмотрела на свою чашку и стынущую серую лужицу на дне.

— С меня довольно.

— Я возьму тебе еще, сегодня моя очередь…

— Нет. Сколько я должна тебе за первую?

— Нисколько, мама. Пожалуйста, останься.

— Нет. — Она положила рядом с моим блюдцем пятифунтовую банкноту. — Меня не было все утро, и отец был предоставлен самому себе. Ты же знаешь, какой он: разберет весь дом, если я сейчас же не вернусь.

Ее влажная холодная щека прижалась к моей, и она ушла.