Мужской день - Борис Минаев

Мама сказала:

– Никуда я тебя не пущу! Понятно?

– Нет, не понятно, – сказал я. – А если я с человеком договорился?

– С каким человеком? – возмутилась мама. – С Колупаевым твоим, что ли? Тоже мне человек! Да не выйдет он! Вот посмотришь! На улице двадцать градусов, между прочим!

– Если мы договорились, он выйдет! – упрямо сказал я.

Мама помолчала.

– Ладно, – неожиданно согласилась она. – Договорились так договорились. Только валенки надень, а не ботинки.

...Дней пять назад мы с Колупаевым стояли в нашем подъезде и отогревались.

– Что ж это такое? – сказал Колупаев. – Опять никто не вышел. Заболели все, что ли?

– Ничего не заболели, – сказал я. – Я видел, как Бурый из школы возвращается. А Женька вообще никогда не болеет. Его в детстве закаливали, водой обливали.

– Тогда в чем же дело? – спросил Колупаев с пафосом.

– Не выпускают! – ответил я тоже с пафосом.

И оба мы со значением помолчали.

Да, действительно, на улице стояли самые что ни на есть противные январские дни: когда придешь из школы, довольно быстро темнеет, и плюс мороз. Выходить на улицу даже неохота.

Но ведь мы живем не в глухой деревне! Есть же электрическое освещение! Замерзнешь – заходи в подъезд погреться. Там специально есть батарея центрального отопления. Как же можно бросить все дела, все занятия – вот просто так, безо всякого предупреждения!

Этого мы с Колупаевым никак не могли понять.

– Я таких людей вообще не уважаю, – говорил он, – сидя на ступеньках, ведущих к лифту. Вот у меня как? Мороз так мороз, дождь так дождь! Я все равно гулять выхожу! Плевал я на эту погоду.

– И я плевал, – сказал я, снимая варежки с батареи. До батареи они были ледяные, задубевшие, все в мелких катышках льда. А после батареи стали теплые и до отвращения сырые. Но надевать все равно надо. Что я и сделал. – Пошли, что ли? – сказал я.

– Ну пошли! – скучно сказал Колупаев. – Все равно же никого нет.

Иногда я даже на него обижался. Как это никого нет? Ну а я?

– Ну давай крепость, что ли, сделаем, – говорил Колупаев.

Мы начинали катать снежный ком. В темноте его было совсем не видно. Катать приходилось буквально на ощупь, встав на колени. Наконец, он становился большим, и мы устанавливали его в обычном месте – рядом со старым тополем.

– Ну чего ж они не выходят-то, а? – с тоской спрашивал Колупаев, глядя на освещенные окна.

Мы бросали крепость на половине и опять шли в подъезд греться.

– Не, ну я так не играю! – говорил Колупаев, бросая варежки на пол. – Ну чего мы одни, что ли, нанимались эту крепость делать! Где все? Где люди, я тебя спрашиваю?

– Может, правда, болеют? – успокаивал я его.

В теплой тишине подъезда мне было почему-то страшновато. Лампа дневного света противно мигала, из-за дверей иногда доносились какие-то крики.

– Пойдем опять на улицу? – предлагал я. – Вдруг они нас заметят?

– Ладно, пойдем... – говорил Колупаев.

Мы кидались снежками, валялись в сугробе (дворник

наваливал его обычно в глубине двора, возле желтого дома).

– Ну давай так! – говорил Колупаев. – Смотри! Салки снежками. У каждого по три выстрела. Попал в меня – я вода. Я попал – ты вода.

По асфальту мела зловещая поземка. Мы бегали вокруг сугроба и пытались попасть друг в друга. От холода у меня слезились глаза, и я ничего не видел.

– Ладно, Лева! – вдруг ни с того ни с сего говорил Колупаев. – Пока! Встречаемся завтра, на том же месте, в тот же час.

Мы расходились по домам, мама отпаивала меня горячим чаем с малиной и страшно ругалась.