Мэри Мари - Элинор Портер

Он уставился на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Я его видела.

– Видела?

– Да, вчера.

– Но как? – Он нахмурился и казался очень удивленным. – Этому платью, должно быть, лет семнадцать, а то и больше.

Я снова кивнула; думаю, что вид у меня был довольный, ведь это так весело – иметь секрет и смотреть, как люди удивляются и пытаются его разгадать. И я заставляла отца удивляться и гадать довольно долго. Потом, конечно, я сказала, что платье лежит в чулане, но мама достала его.

– Но зачем твоя мама достала платье? – спросил он озадаченно.

Я поняла, что мама не хотела бы, чтобы отец узнал, что она плакала из-за платья, которое было на ней во время их первой встречи давным-давно! (Женщины ведь никогда не хотят, чтобы мужчины знали о таких вещах!)

Поэтому я не стала рассказывать, просто отмахнулась от него и сказала что-то вроде того, что она перебирала вещи, но отец уже не слушал меня. Он снова заговорил, тихо, словно сам с собой:

– Наверное, сегодня, увидев тебя и этот прием, я вспомнил все. – Затем он повернулся и посмотрел на меня. – Сегодня ты очень похожа на свою мать, милая.

– Наверное, похожа, когда я Мари, – кивнула я.

Он улыбнулся одними губами, но улыбка не затронула его глаза.

– Какая причудливая у тебя фантазия, словно в тебе уживаются два человека.

– Но так и есть, поэтому я сущее противоречие и всегда иду против течения.

Я думала, он поймет, но этого не случилось. Я полагала, что отец знает, что такое противоречие, но он посмотрел на меня непонимающе.

– О чем ты?

– Дитя непохожих людей – сущее противоречие, всегда идущее против течения, – объяснила я еще раз. – Няня Сара говорила мне об этом давным-давно. Разве ты никогда не слышал, что ребенок непохожих друг на друга людей всегда бывает противоречием и идет против течения?

– Нет, не слышал, – ответил отец странным придушенным голосом и приподнялся. Кажется, он собирался начать мерить комнату шагами, как обычно делал, но потом понял, что в обществе это невозможно. Он снова сел, долго хмурился и смотрел в пустоту, а потом снова заговорил, бормоча себе под нос:

– Полагаю, Мэри, мы с твоей матерью действительно были совсем непохожи друг на друга, хотя раньше я никогда не думал об этом в таком ключе.

Он помолчал немного, потом продолжил, все еще бормоча и не сводя глаз с танцующих:

– Она любила все это – музыку, смех, веселье, а я ненавидел. Помню, как мне было скучно в тот вечер здесь – пока я не увидел ее.

– И ты сразу же влюбился? – Я просто не могла не задать этот вопрос, ведь обожаю истории о любви!

На губах отца появилась странная улыбка.

– Ну да, я думаю, что влюбился, Мэри. Там были десятки молодых девушек. Они пролетали мимо в своих воздушных платьях, но я ни на одну не посмотрел второй раз. Я и на твою маму не посмотрел второй раз, если уж на то пошло.

В глазах отца появилась искорка, которая так мне нравилась!

– Я взглянул на нее раз, а потом не мог отвести взгляда, а через некоторое время она посмотрела на меня, и толпа исчезла, словно в зале не осталось ни души, кроме нас двоих. Потом она отвернулась, и люди появились вновь. Но я продолжал смотреть на нее.

– Она была такая красивая?

Я чувствовала, как маленькие мурашки побежали по всему телу. Это была настоящая история любви!

– Да, милая. Она была невероятно красива, но это не главное. Дело было в радости, которую я не могу описать. Она была словно птица, готовая к полету. Теперь я понимаю, что это был дух юности. А она была совсем молода, Мэри, немногим старше, чем ты сейчас.

Я кивнула и, кажется, вздохнула.

– «Где ручей встречается с рекой». Только мне не позволяют заводить возлюбленных…

– Что? – Отец повернулся и так забавно посмотрел на меня. – Ну… пожалуй, и правда не стоит, тебе еще нет шестнадцати. А твоя мать… Я подозреваю, что она была слишком молода. Если бы она не была так молода…

Он замолчал и снова уставился на танцующих, не замечая ни одного из них. Из его груди вырвался глубокий вздох.

– Это была моя вина, только моя, до последней капли, – пробормотал он, все еще глядя прямо перед собой. – Если бы я не был так безрассуден… Я хотел заключить яркий дух юности в скучную клетку условностей и не подумал, что он обломает крылья, ударившись о прутья!

Я подумала, что это очень красивая фраза, и повторила ее про себя два или три раза, чтобы не забыть и потом записать ее здесь. Поэтому я не совсем расслышала, что отец говорил дальше. Но когда я снова начала слушать, он все еще говорил о маме, о себе, об их свадьбе и о первых днях в старом доме. Я знала, что речь больше об этом, а не только о духе юности, рвущемся из клетки. Снова и снова он повторял, что это его вина и если бы он только мог начать жизнь заново, то поступил бы совсем иначе.

Тут я осознала, что мама говорила то же самое: что это ее вина, что сделала бы все по-другому, будь у нее шанс! Как и отец. И вдруг я подумала: почему бы им не попробовать все заново? Если они оба этого хотят и каждый признает, что это его, ее, их вина. (Как правильно вообще? Ненавижу грамматику!) В общем, если она говорит, что это ее вина, а он говорит, что его… Вот так я подумала и решила прямо тогда дать им шанс начать все сначала, если разговоры тут помогут.

Я подняла глаза на отца, который все еще очень тихо говорил, глядя прямо перед собой. Он совсем забыл обо мне, я это сразу поняла. Если бы тут была пустая чашка, то он помешивал бы несуществующий кофе. Сколько раз я такое видела.

– Отец! – Мне пришлось повторить дважды, прежде чем он услышал. – Ты правда хочешь попробовать еще раз?

– А? Что? – Он посмотрел на меня, и я поняла, что отец мысленно находится за много миль и лет от меня.

– Попробовать еще раз, ты сам только что это сказал, – напомнила я.

– Ах, ты об этом. – На его лице появилось забавное выражение, то ли пристыженное, то ли раздосадованное. – Боюсь, я заговорился, моя милая.

– Но ты бы хотел? – упорствовала я.

Он покачал головой, а потом, грустно