Аня с острова Принца Эдуарда - Люси Мод Монтгомери

У кузины Эмили кроме меня всего лишь пять постояльцев — четыре пожилых дамы и один молодой человек. За столом моя соседка справа — миссис Лилли. Она из тех людей, которые, похоже, получают какое-то отвратительное наслаждение, расписывая во всех подробностях свои многочисленные боли, колотье и тошноту. Нельзя упомянуть ни об одной болезни без того, чтобы она не заявила, качая головой: «Ах, я слишком хорошо знаю, что это такое», а затем изложила все детально. Джонас утверждает, что однажды заговорил в ее присутствии о сухотке спинного мозга, и она сказала, что, увы, ей слишком хорошо известно, что это такое. Она страдала этой болезнью десять лет, но в конце концов какой-то странствующий доктор излечил ее.

Кто такой Джонас? Подождите, мисс Ширли, вы еще услышите о нем — всему свое время и место. Его нельзя путать с почтенными старушками.

Моя соседка слева — миссис Финни. Она всегда говорит плаксивым, страдальческим голосом, так что ты с тревогой ожидаешь, что она вот-вот разразится слезами. Складывается впечатление, что для нее жизнь — истинная юдоль скорби, а улыбка, не говоря уже о смехе, — легкомыслие, заслуживающее сурового осуждения. Обо мне она еще худшего мнения, чем даже тетя Джеймсина, и к тому же, в отличие от тети Джеймсины, не питает ко мне особой любви, которая компенсировала бы это мнение.

Мисс Мерайя Гримсби сидит наискось от меня. В первый день после моего приезда я заметила, обращаясь к мисс Мерайе, что, похоже, будет дождь, — и мисс Мерайя рассмеялась. Я сказала, что дорога со станции была очень приятной, — и мисс Мерайя рассмеялась. Я сказала, что здесь, кажется, мало комаров, — и мисс Мерайя рассмеялась. Я сказала, что Проспект-пойнт все так же красив, как и прежде, — и мисс Мерайя рассмеялась. Если бы я сказала ей: «Мой отец повесился, мать отравилась, брат в тюрьме, а у меня чахотка в последней стадии», мисс Мерайя рассмеялась бы. Она ничего не может с этим поделать, такой уж она родилась, но это очень печально и страшно.

Четвертая пожилая дама — миссис Грант. Это милейшая старушка, но она никогда не говорит ни о ком ничего, кроме хорошего, так что беседовать с ней очень неинтересно.

А теперь, Аня, что касается Джонаса. В первый же день после приезда я увидела, что за столом напротив меня сидит молодой человек и улыбается мне так, будто знает меня с колыбели. Дядюшка Марк уже успел сказать мне по дороге со станции, что зовут молодого человека Джонас Блейк, что он студент теологии из богословской академии и этим летом замещает священника в миссионерской церкви Проспект-пойнт

Он очень некрасивый молодой человек — более некрасивого я, право, еще не видела. У него большая нескладная фигура с нелепо длинными ногами. Волосы у него цвета пакли, гладкие и прямые, глаза зеленые, рот большой, а уши… но я стараюсь не думать о его ушах, если мне это удается.

У него чудесный голос — если закрыть глаза, то кажется, что этот человек восхитителен, — и еще у него, вне всякого сомнения, прекрасная душа и замечательный характер.

Мы сразу же стали приятелями. Он выпускник Редмонда, и это нас сблизило. Мы вместе катались на лодке, удили рыбу и гуляли по песчаному берегу под луной. В лунном свете он не казался таким некрасивым, и как он был сердечен! Этой сердечностью так и веяло от него. Старые дамы — за исключением миссис Грант — неодобрительно смотрят на Джонаса, так как он смеется и шутит и к тому же явно предпочитает их обществу общество такой легкомысленной особы, как я.

Почему-то, Аня, мне не хочется, чтобы он думал, что я пустая и легкомысленная. Это смешно! Почему меня должно заботить, что думает обо мне личность с волосами цвета пакли и по имени Джонас, которой я никогда прежде не встречала?

В прошлое воскресенье Джонас читал проповедь в местной церкви. Я, конечно, пошла послушать, но как-то не могла осознать тот факт, что он собирается проповедовать. То обстоятельство, что он священник — или намерен им стать, — продолжало казаться мне забавнейшей шуткой.

И Джонас проповедовал. Не прошло и десяти минут с начала его проповеди, как я почувствовала себя такой маленькой и ничтожной и подумала, что меня, должно быть, не разглядеть невооруженным глазом. Нет, Джонас ни слова не сказал о женщинах и ни разу не взглянул на меня. Но я сразу же осознала, какой я жалкий, легкомысленный и малодушный маленький мотылек и как я, должно быть, ужасно не похожа на женский идеал Джонаса. Она будет серьезной, сильной, благородной. Он сам был так серьезен, чуток, искренен. В нем было все, что должно быть в священнике. Я удивилась, как я могла думать, будто он некрасив — но он действительно некрасив! — с этими вдохновенными глазами и высоким челом, которое в будние дни скрывают от взоров небрежно спадающие волосы.

Это была замечательная проповедь, я могла бы слушать ее без конца, и после нее я почувствовала себя такой мелкой. О, как бы я хотела быть такой, как ты, Аня!

Он нагнал меня по дороге домой и улыбнулся мне так же весело, как обычно. Но его улыбка больше не могла обмануть меня. Я уже видела настоящего Джонаса. И я задумалась, сможет ли он когда-нибудь увидеть настоящую Фил, которую никто, даже ты, Аня, еще никогда не видел.

— Джонас, — сказала я (я забыла, что называю его «мистер Блейк». Ужасно, правда? Но бывают моменты, когда подобные вещи не имеют значения), — вы прирожденный священник. Вы не можете быть никем другим.

— Не могу, — ответил он серьезно. — Я довольно долго пытался найти для себя другую профессию… Я не хотел становиться священником. Но в конце концов я пришел к убеждению, что именно эта работа поручена мне Богом — и с Божьей помощью я буду стараться выполнять ее.

Он говорил негромко и с благоговением. И я подумала, что он будет выполнять свою работу, и выполнять хорошо и благородно, и счастлива будет женщина, способная по натуре и воспитанию помогать ему в этой работе. Уж она-то не будет пушинкой, которую носит с места на место ветер прихотей. Она всегда будет знать, какую шляпку надеть. Скорее всего, у нее будет лишь одна шляпка. Священники никогда не имеют много денег. Но ей будет все равно, одна у нее шляпка или вовсе нет никакой, потому что у нее будет Джонас.

Аня, не смей говорить, намекать или думать, что я влюбилась в мистера Блейка. Могу ли я питать какие-то нежные чувства к прямоволосому, бедному, некрасивому студенту богословия… да еще по имени Джонас?[56]Как говорит дядюшка Марк: «Это невозможно, и более того, это невероятно».

Доброй ночи,

Фил

P.S. Это невозможно, но я ужасно боюсь, что так оно и есть на самом деле. Я счастлива и несчастна и испугана. Он не полюбит меня — никогда, я это знаю. Как ты думаешь, Аня, могла бы я когда-нибудь развиться до такой степени, чтобы из меня вышла сносная жена священника? И неужели от меня потребовали бы руководить чтением общей молитвы? Ф. Г.