Президент Московии. Невероятная история в четырех частях - Александр Яблонский

Она знала, что за каждым ее шагом следят, и все же несколько раз ходила в класс, смотрела, как девочки работают, но сама к станку больше ни разу не встала. Он это оценил и через пару месяцев связался с ней и сообщил, что не возражает, чтобы впредь она передвигалась по земле, а не по воздуху.

…Она бы его и не заметила, если бы не девочки. «Это не тебя там рыжий недомерок дожидается?» – После «Жизели» присмотрелась. Военный. Военных она не жаловала. Казались ограниченными и самоуверенными. И ничего не понимающими в балете. «Это не военный, – поправила ее Наталья, разбиравшаяся в знаках отличия своих многочисленных ухажеров. – Это гебешник, причем ещё курсант». – «Только этого мне не хватало». – «Да, не подарок. Зато будешь, как за каменной…» – «А на кой мне этот камень? На шею?» – «Не зарекайся. Ко всему привыкаешь…»

Это верно. Ко всему.

Позже он сказал ей, что встречал ее у служебного подъезда каждый спектакль, начиная со «Спящей», где она дебютировала. «Ничего себе. Два месяца!» – «Ну… не каждый раз. Не всегда удавалось вырваться. Но я был уверен, что вас добьюсь». – «До этого ещё далеко». – «Ближе, чем вы думаете». Эта его уверенность ее добила. Впервые же свое благосклонное внимание она обратила на него, когда столкнулась с его взглядом. Робким, восхищенным, счастливым. Она сама подошла: «Тут говорят, что вы меня дожидаетесь…». Он застенчиво улыбнулся: «Ущипните меня!» – «Это зачем?» – «Тогда я поверю, что вы со мной разговариваете не во сне».

Через некоторое время она привела его в класс. Он сидел не шелохнувшись, у двери, ни на секунду не отрывая от нее взгляда. Урок вела Татьяна Николаевна. Она давно была на пенсии, но, как по воле благосклонной судьбы, в тот день ее пригласили на замену. Татьяна Николаевна была не только первым педагогом будущей Первой леди, – она заменяла ей маму. Даже уйдя на пенсию, прославленная балерина и педагог занималась со своей любимицей и крестной. После уроков они пили чай в квартире Татьяны Николаевны, которая жила рядом, прямо около Александринки, и говорили, говорили, говорили. Чудное было время.

После урока Татьяна Николаевна отозвала ее. «Это твой поклонник? Слышала, слышала… Ну и ты – что?» – «Не знаю…» – «Запомни. Любое сомнение решается в пользу сомнения». – «Понимаю… Вам он не глянулся». – «Не мне с ним жить. Но он из тех, кто после женитьбы сразу изменится. Думаю, тебе придется попрощаться с балетом. А жаль…» – «Это – никогда». – «Загляни поглубже в его глаза. Я наблюдала, как он на тебя смотрел…»

Как в воду глядела Татьяна Николаевна.

Кортеж, не сбавляя скорости, нырнул в полуразрушенный сарай. Это был въезд в секретный президентский тоннель. Зарницы огней машин сопровождения затопили давящее своей замкнутостью пространство бетонного схрона. Металлический голос сообщил: «Прибытие через семь минут». Первая леди откинулась, вытянула свои длинные, по-прежнему сильные жилистые ноги, наслаждаясь последними минутами покоя, одиночества, лимузинной свободы. «Он весь закомплексован, и он будет свои комплексы компенсировать. Прежде всего, на тебе… Это неизбежно». Умница была Николавна, ничего не скажешь. Как без нее плохо! Первая леди опять окунулась в воспоминания о чудной жизни далеко ушедшего прошлого. Как радовалась каждая клеточка ее тела, когда она только подходила к зданию на «Зодчего Росси», предвкушая первое плие , затем тандю, жэте, фондю, рон де жамб… С пяти лет это монотонно завораживающее действо пленило ее душу и тело. Оно стало необходимым, единственно возможным способом существования, и, казалось, без этого ежедневного подвижничества она не сможет жить, задохнется, как задыхается рыба, извлеченная из родной стихии. Говорят, балет – это изматывающий, изнурительный труд. Да, не легко. Но это, прежде всего, настоящее, всепоглощающее счастье. Ни с чем не сравнимая радость труда. И результатов этого труда. А поклонники – знающие, тонко чувствующие каждый нюанс и… влюбленные – самозабвенно, жертвенно, безоглядно. Впрочем, это – вторично… Вот Китри она так и не станцевала. Генеральная была назначена через десять дней после той парашютной вышки.

Машины вынырнули из-под земли и плавно подплыли к «Венецианскому палаццо». Ко всему привыкаешь. Тем более, что хныкать нечего. Всё сложилось не так уж и плохо. Благоверный не достает. Челядь вышколена. Стучат, но стучать-то и не на что. Не подойди она тогда к рыженькому курсантику, имела бы она сейчас свой палаццо, по собственным задумкам и капризам построенный? Вот ее Наталья: и в Мариинке все перетанцевала, и в Гранд-Опера, и в «Нью-Йорк сити балет», а живет в квартире на Манхэттене и о собственных виллах не мечтает. И главное, кто о ней сейчас помнит, кроме профессионалов, кто от нее зависит, кем и чем она повелевает… Правда, Китри Наталья станцевала. Хуже, чем могла бы это сделать она…

Первая леди надела доброжелательную, но снисходительную (без высокомерия) улыбку и выпростала ноги в открытую лакеем дверь лимузина. Всё не так плохо, господа. Бывает и хуже. Одно было непонятно, а стало быть, и тревожно: чем всё это закончится. Ведь закончится, но как?..

* * *

«Самые разные партии возлагали на него надежды, и он ими всеми пользовался, – и всех обманывал и обманул. Это колоссальное недоразумение, царившее в его пестром тайном окружении, как волна, несла его к власти». Наполеон, конечно, прав. Ввязавшись в сражение, надо его выигрывать. Любые обходные маневры, неожиданные диверсии, фальшивые отступления и дерзкие провокации уместны и необходимы. Но здесь, главное, не заиграться, вовремя вынырнуть из водоворота этих противных его – Чернышева – характеру и существу интриг. «Важнейший способ сдержать слово – не давать его» – это тоже Наполеон. И теперь нужно совместить эти два, казалось бы, противоположных принципа.

С коммунистами было просто. Баш на баш. Вы выдвигаете своего кандидата, который в решающий момент снимает свою кандидатуру в пользу Чернышева. За это – вицепремьерство в новом правительстве, курирующее социальную сферу. Пусть попробуют на практике применить свою демагогию. Тем более что правительство ничего не решает. Зампредседателя Компартии Московии, ведший переговоры с Олегом Николаевичем, это прекрасно понимал, но это его устраивало, как и всю верхушку Новых Большевиков: никаких решений, никакой ответственности, но пропагандистский эффект налицо – вот чего можно добиться объединенными усилиями пролетарьята и трудового крестьянства – завоевываем правительство. С Новыми Легальными Правыми было ещё проще: никаких обещаний со стороны Потенциального Претендента, кроме согласия допустить в Вече на пять депутатов больше в обмен на безоговорочную поддержку по всем. Новым Легальным хотелось бы освободить Сидельца и иже с ним, но это совпадало с желанием, не ясно, каким образом осуществимым, самого Чернышева. Впрочем, Правые и не больно настаивали. Были у Легальных Правых неплохие идеи в хозяйственной и экономической сферах, понимание необходимости слома всей проржавевшей политической конструкции, но все эти и другие здравые теоретические суждения нивелировались или опровергались практикой их добровольного и активного сотрудничества с режимом. С либерал-радикалами и их бесноватым фюрером он вообще отказался встречаться, так и сказал: «Я брезглив!». С кем бы Чернышев пообщался, так это с Мещерским. И даже не потому, что самый активный, молодой и на глазах растущий электорат находился под влиянием князя Димитрия Александровича, хотя и поэтому тоже. Просто Мещерский был привлекателен своими оригинальными взглядами, относительно незапятнанной репутацией, видимой отстраненностью от власти. Однако Димитрий Александрович, при мимолетных встречах почтительно раскланиваясь с Олегом Николаевичем, желания более тесного общения не выказывал – присматривался, так и Бог с ним. Время терпит, каждый фрукт должен созреть, потом сам упадет.