Толстая тетрадь - Агота Кристоф

— Пересек и все. Помолчав, Петер спрашивает:

— Вы с ним поддерживаете переписку?

— Что вы понимаете под перепиской?

— То, что все под этим понимают. Он пишет вам? Вы ему пишете?

— Он не может посылать мне оттуда письма.

— Многие письма из-зa границы доходят. Брат вам ни разу не писал с тех пор, как уехал? Он вам не дал свой адрес?

Лукас качает головой и сразу встает:

— Вы думаете, он умер, правда? Но Клаус не умер. Он жив и вернется назад.

— Да, Лукас. Ваш брат вернется. Что касается тетрадей, то я мог бы пообещать вам не читать их. Но вы бы мне не поверили.

— Вы правы. Я бы вам не поверил. Я знал, что вы не сможете удержаться и прочтете их. Читайте. Лучше, чтоб это были вы, чем Клара или кто-нибудь другой.

Петер говорит:

— Вот еще одна вещь, которой я не понимаю: ваших отношений с Кларой. Она гораздо старше вас.

— Возраст не важен. Я ее любовник. Это все, что вы хотели узнать?

— Нет, не все. Это я уже знал. Но любите ли вы ее?

Лукас открывает дверь:

— Мне неизвестно значение этого слова. Никто его не знает. Я не ожидал от вас подобных вопросов.

— Однако вам не раз еще придется услышать подобные вопросы. И иногда вы будете вынуждены на них отвечать.

— А вы, Петер? Вам тоже когда-нибудь придется отвечать па вопросы. Я несколько раз присутствовал на ваших политических собраниях. Вы произносите речи, зал вам аплодирует. Верите ли вы искренне в то, что вы говорите?

— Я обязан в это верить.

— Но в глубине души — что вы об этом думаете?

— Я не думаю. Такой роскоши я себе позволить не могу. Страх живет во мне с детства.

Клара стоит у окна и смотрит на погруженный в темноту сад. Она не оборачивается, когда Лукас входит в комнату. Она говорит:

— Лето ужасно. Летом смерть ближе всего. Все сохнет, задыхается, застывает в неподвижности. Уже прошло четыре года, как они убили Томаса. Это было в августе, ранним утром, на рассвете. Они его повесили. Неприятно то, что каждое лето они снова это проделывают. На рассвете, когда вы уходите к себе домой, я подхожу к окну и вижу их. Они начинают все сначала, хотя невозможно убить несколько раз одного и того же человека.

Лукас целует Клару в затылок:

— Что с вами, Клара? Что с вами сегодня?

— Сегодня я получила письмо. Официальное уведомление. Оно лежит на моем письменном столе, вы можете его прочесть. Там написано, что Томас реабилитирован, что он был невиновен. Я никогда не сомневалась в том, что он невиновен. Они пишут: «Ваш муж был невиновен, мы убили его по ошибке. Мы по ошибке убили несколько невинных людей, но теперь все будет в порядке, мы извиняемся и обещаем, что подобные ошибки больше не повторятся». Они сами убивают и сами реабилитируют. Они извиняются, но Томас умер! Разве они могут его воскресить? Разве они могут стереть ту ночь, когда мои волосы поседели, а сама я сошла с ума?

В ту летнюю ночь я была одна в нашей с Томасом квартире. Я жила там одна уже несколько месяцев. С тех пор как Томаса посадили в тюрьму, никто не хотел, не мог, не осмеливался меня навестить. Я уже привыкла к одиночеству, и не было ничего необычного в том, что я одна. Я не смогла заснуть, но в этом тоже не было ничего необычного. Необычно было то, что я в эту ночь не плакала. Накануне вечером по радио объявили о казни группы государственных преступников. Среди имен я ясно расслышала фамилию Томаса. В три часа ночи — время приведения приговора в исполнение — я посмотрела на часы. Я смотрела на них до семи часов утра, а потом пошла на работу, в большую библиотеку Столицы. Я села за свой письменный стол. Я выдавала книги в читальном зале. Мои сотрудницы одна за другой подходили ко мне, и я слышала их шепот: «Она пришла!», «Вы видели, какие у нее волосы?». Я ушла из библиотеки, до вечера ходила по улицам, заблудилась, я не знала, в каком районе города я оказалась, хотя я хорошо знала город. Я вернулась домой на такси. В три часа ночи я посмотрела в окно и увидела их: они вешали Томаса на фасаде противоположного дома. Я закричала. Пришли соседи. Меня на «скорой помощи» отвезли в больницу. А теперь они говорят, что это просто ошибка. Убийство Томаса, моя болезнь, месяцы, проведенные в больнице, мои седые волосы — все это просто ошибка. Тогда пусть они вернут мне Томаса — живого и улыбающегося. Томаса, который обнимал меня, гладил меня по волосам, держал мое лицо в своих теплых ладонях, целовал мне глаза, уши, рот.

Лукас берет Клару за плечи и поворачивает к себе лицом:

— Когда вы перестанете говорить мне о Томасе?

— Никогда. Никогда я не перестану говорить о Томасе. А вы? Когда вы начнете говорить со мной о Ясмине?

Лукас говорит:

— О ней нечего говорить. Тем более что теперь она с нами не живет.

Клара бьет Лукаса по лицу, царапает ему щеки, шею, плечи. Она кричит:

— Не с вами? Где она? Что вы с ней сделали?

Лукас тащит Клару к кровати, ложится на нее:

— Успокойтесь. Ясмина уехала в город. Вот и все.

Клара крепко вцепляется в Лукаса:

— Они отберут тебя у меня так же, как они отобрали у меня Томаса. Они посадят тебя в тюрьму, повесят

— Нет, со всем этим покончено. Забудьте про Томаса, про тюрьму и про веревку.

На рассвете Лукас поднимается:

— Мне пора домой. Мальчик рано просыпается.

— Ясмина оставила здесь своего ребенка?

— Мальчик калека. Что бы она с ним делала в городе?

Клара повторяет:

— Как она могла его оставить?

Лукас говорит:

— Она хотела взять его с собой. Я ей не разрешил.

— Не разрешили? По какому праву? Это ее мальчик. Он принадлежит ей.

Клара смотрит, как Лукас одевается. Она говорит:

— Ясмина уехала потому, что вы ее не любили.

— Я помог ей в трудную минуту. Я ничего ей не обещал.

— Мне вы тоже ничего не обещали.

Лукас идет домой готовить для Матиаса завтрак.

Лукас входит в книжный магазин, Виктор спрашивает у него:

— Вам нужна бумага и карандаши, Лукас?

— Нет. Я хотел бы с вами поговорить. Петер сказал мне, что вы собираетесь продать дом вместе с магазином.

Виктор вздыхает:

— В наше время ни у кого нет столько денег, чтобы купить дом с магазином.

Лукас говорит:

— Я хотел бы купить их у вас.

— Вы, Лукас? А на какие деньги, милый мой?

— Я продам Бабушкин дом. Армия предлагает мне за него большие деньги.