Времена года - Мила Лейт

Это был двухэтажный оштукатуренный дом, уютно устроившийся рядом с ещё парочкой похожих собратьев. Все вместе здания образовывали небольшой квадратный двор, одну сторону которого составляли чугунные ворота с калиткой. Посреди двора зеленел свежей травой газон; несколько деревьев бросали узорчатые тени на светлые стены и мощёный тротуар. Часть стены дома, где жила и работала Ева, была густо заплетена плющом, чьи гибкие побеги, лоснившиеся молодой весенней листвой, образовывали нечто вроде арки над входной дверью.

Марта позвонила и, в ожидании, когда ей откроют, ещё раз обвела взглядом окружавший её пейзаж. За прошедшую неделю весна ещё больше утвердилась в своих правах. Всё, что могло зазеленеть – зазеленело, всё, чему пришла пора цвести – расцвело, а птицы, казалось, захлёбывались восторженным щебетом.

– А, вот и вы – добро пожаловать! – Ева гостеприимно распахнула перед ней деревянную дверь, за которой виднелась узкая лестница. Она была в рабочем фартуке; разноцветные пятна краски, тут и там пестревшие на нём, создавали впечатление какого-то художественного беспорядка. Её яркие волосы, собранные сейчас в хвост на затылке, составляли идеальное дополнение к этому наряду. И Марта, в чьей памяти впечатления от их знакомства уже успели слегка сгладиться, с новой силой ощутила бесконечное обаяние этой женщины.

Жилым в помещении был только второй этаж. Слева от лестничной площадки располагались комнаты, справа – мастерская. Туда-то Марте и хотелось поскорее устремиться. Она никогда не была в мастерской художника – возможно, что-то видела в кино или на картинах – но и только. Любопытство и нечто, похожее на предвкушение праздника, переполняли её.

– Проходите, – Ева приглашающим жестом указала на дверной проём.

И Марта с замиранием сердца переступила порог того, что ей представлялось священной обителью искусства.

Большая просторная комната была залита солнечным светом. Марта бросила взгляд на окна – занавесок на них не было. А Ева, поймав её взгляд, подтвердила:

– Самое главное для нашей работы – хорошее освещение, и здесь нет ничего лучше солнца. – Она сама казалась солнечным зайчиком – ярким и живым. – Так что чем меньше для него преград, тем лучше.

Стеллажи с красками, кистями, растворителями; несколько мольбертов с незаконченными картинами; небольшие скульптуры; коробки, какие-то баночки, предметы, назначение которых и вовсе было неизвестно Марте. То, что на первый взгляд могло показаться хаосом, на самом деле складывалось в осмысленную и гармоничную картину, где все компоненты были связаны друг с другом.

Одна из работ, стоявших на мольберте, ещё издали привлекла внимание Марты; она подошла поближе, чтобы рассмотреть её. Если бы Марту попросили сейчас описать эту картину, она вряд ли смогла бы подобрать нужные слова – лишь ощущения, как волной, накрыли её. За дугообразным оконным проёмом, напоминающим венецианские палаццо, синела вода; разноцветные домики, прилепленные друг к другу, смотрелись в нёе в другого берега. А на переднем плане на изящном стульчике сидела за чашкой кофе молодая женщина. Её поза, развевающиеся светлые волосы, свободное платье – всё было исполнено покоя и счастья. Таким же покоем дышало высокое небо за окном, отражения в воде и блики на выложенном чёрно-белой плиткой полу, тоже отсылавшему к венецианской символике. Во всей картине было столько воздуха и света, что хотелось не просто смотреть, а дышать ею.

Работа была выполнена в том стиле, который воздействует на зрителя не фотографической точностью изображения, и даже не тонкостью линий или прозрачностью тонов, а чем-то, что непосвящённому человеку сложно обозначить, но нельзя не почувствовать. Что было в полотнах и Моне, и Гогена, и Писарро – и многих других мастеров, передававших через свои полотна переполнявшую их страсть к жизни.

– Это так прекрасно… У меня нет слов! – наконец выдохнула Марта.

– Спасибо, – улыбнулась Ева. – Хотите посмотреть другие картины?

– Вы ещё спрашиваете! Конечно!

Художница стала брать один за другим стоявшие у стен натянутые на рамы холсты и ставить их на мольберт. Какие-то из работ она сопровождала комментариями, но чаще – молчала, очевидно, зная, что искусству не нужны никакие пояснения. А Марта так же молча, – нет, не наслаждалась – впитывала то, что лилось с этих полотен: красота, свет, любовь, жизнь.

– Сколько я себя помню, я рисую, – рассказывала Ева. Они сидели в небольшой, уютной гостиной и пили сваренный хозяйкой ароматный кофе. – Рисовать для меня было так же естественно, как, простите за банальность, дышать. Я просто брала бумагу, карандаш или кисточку и акварельные краски – и всё вокруг переставало существовать.