Патриот - Дмитрий Ахметшин

После недолгого молчания Наташа говорит:

— Ты уверен, что Яник вернётся?

Ислам падает на диван.

— Если не вернётся, тем лучше. Ты знаешь, мы живём здесь как будто в картине.

— В одной из этих?

— Нет-нет. Обычной картине. На такие смотришь и думаешь: вот бы там оказаться. Знакомо?

Она успокаивается. Забирается с ногами на подоконник и уже через минуту начинает рассеяно рисовать пальцем по стеклу, обводя жирным контуром роящиеся в голове мысли.

— Знаю. У меня был дедушка. Сейчас он уже умер, а квартиру продали, но когда он был жив, я очень любила к нему приезжать.

— Жила там, как на картине?

— Нет-нет. Там была картина. В моей комнате, точнее в каморке, которую мне выделили под комнату. Без окон, но мне так даже нравилось. У меня была крошечная кровать с бортиками и огромная старая настольная лампа, похожая на динозавра. Половину шкафа занимала одежда на вешалках, и я любила сидеть среди ароматных шуб и любила, когда в каморку заглядывал дедушка, или родители, и не могли меня среди них найти. Я ведь тогда совсем маленькая была… Так вот, за шубами, среди какой-то рухляди, хранилась большая картина. Вертлявая тропинка через лес. Лес самый обычный, смешанный, такой начинался сразу за дедушкиным домом; и подкрашенное закатом небо в просветах листьев. Я не знала, почему мне так нравилась та картина. И сейчас не знаю. Лес и та тропка казались мне идеальными. Лес не настоящий, а куда лучше. В полотне посередине была дырка, наверное, поэтому её и убрали в чулан, и мне представлялось, что кто-то задолго до меня уже ушёл той лесной тропинкой. Я очень ему завидовала.

Палец задумчиво скрипит по стеклу, Ислам ворочается и вслушивается в вибрацию пружин. Слышно, ребята возвращаются по комнатам, и что-то недовольно и излишне громко выспрашивает Игорь. Всё это, кажется, просачивается сюда через щель под дверью из другого, беспокойного мира.

— Я надеялся увести Яно за рамки.

— Ну, — Наташа укоризненно качает головой. — Ему здесь хорошо. Было хорошо до тех пор, пока ты не начал выпихивать его в окно.

— Думаешь, зря? Дальше было бы хуже. Мы здесь увязли. Влипли, просто не описать как.

— Всё всегда разрешается как-нибудь само.

— Странное выражение. Для тебя.

— Спасательное. Когда я ничего не могу поделать — оно меня спасает. Последнее время я только и делаю, что твержу его про себя.

Ислам не запер дверь, и лёгкий сквознячок искрится в волосах, когда Яно просачивается внутрь. Молча стаскивает ботинки, на цыпочках проходит через половину Ислама к своим подушкам.

— Он тебя всё равно не съел бы при всех, как ты, наверное, рассчитывал, — подаёт голос Ислам, и Яно замирает. Словно ребёнок, которого застукали за воровством конфет.

До вечера они почти не разговаривают. Перемещаются по комнате так, чтобы не задевать друг друга, Ислам за компьютером, Яно за своим, а Наташа читает журнал, забравшись с ногами на кровать Хасанова, но чувствуется, что не читается, смысл написанного стаей мышей разбегается от неё по углам. Меняются, перетекают из одного повседневного действия в другое, скрипит фоном телевизор на одном из музыкальных каналов на мониторе Ислама, нудно, однообразно отвечает на вопросы мамы по телефону Наташа — всё это для них троих так же значительно, как созревание оставленного на окне мандарина, как жужжание одинокой мухи.