Неловкий вечер - Марике Лукас Рейневелд

– Тебе к нам нельзя.

– Нет, можно. Яс придумывает всякую скукоту.

– Видишь, Белль говорит, мне можно, – говорит Оббе и достает из шкафа над столом коробку с канюлями и серебристыми пистолетами: это удлиненные палочки с цветными кончиками. Их используют для осеменения коровы, которая не хочет беременеть. Оббе протягивает мне пару синих перчаток. Когда мне не хочется на него смотреть, я сосредотачиваюсь на щетине на его подбородке. Она похожа на семена кумина, которые мать иногда заставляет меня смешивать с сырной закваской. Он бреется уже несколько дней. Я напряженно слежу за всеми его движениями.

– Будешь моим ассистентом, – говорит он.

Снова открывает кухонный шкаф. На этот раз он достает бутылочку с жидкостью. Смазывает жидкостью пистолет. На этикетке написано «Смазка».

– Теперь тебе надо снять штаны и лечь животом на корову.

Белль следует его указаниям без возражений. Мне приходит в голову, что в последнее время она все реже говорит о Томе и все чаще – о моем брате. Ей хочется знать его хобби, его любимую еду, западает ли он на блондинок или брюнеток и все такое. Я не хочу, чтобы Оббе к ней прикасался. Если ее аквариум вдруг разобьется, что нам тогда делать? Пока Белль лежит на Дирке Четвертом, я должна держать ее ягодицы раздвинутыми, обнажая анус, похожий на подставку для ручек в школе.

– Это же не больно, правда? – спрашивает Белль.

– Не бойся, – говорю я с улыбкой, – ты дороже множества воробьев.

Бабушка читала мне эти слова из Евангелия от Луки, когда я оставалась у нее и боялась, что умру во сне.

Оббе встает на перевернутую кормушку, чтобы дотянуться получше, вставляет пистолет между ягодиц Белль и без предупреждения толкает в нее холодное железо. Она кричит, как раненое животное. Я в шоке отпускаю ее ягодицы.

– Не шевелись, – говорит Оббе, – иначе будет еще больнее.

По ее щекам текут слезы, тело дрожит. Я лихорадочно думаю о своей подтекающей перьевой ручке. Учительница сказала, что нужно оставить ее на ночь в холодной воде, а на следующий день промыть и высушить феном. Нам тоже нужно положить Белль в холодную воду? Когда я с ужасом смотрю на Оббе, он кивает на контейнер в углу, где в азоте хранятся пробирки с бычьим семенем. Отец забыл запереть контейнер. Подозреваю, что у Оббе возникла та же идея: промывание. Я открываю контейнер, достаю пробирку и даю ее Оббе. Пистолет все еще торчит между ягодиц Белль.

– Ты лучший ассистент.

Лед начинает слегка таять. То, что мы делаем, – хорошо. Иногда приходится приносить неприятные жертвы: Бог попросил Авраама принести в жертву Исаака, и в конце концов он зарезал животное, поэтому мы тоже должны попробовать разные штуки, прежде чем Бог удовлетворится нашими стараниями встретить смерть и оставит нас в покое. Затем Оббе вставляет пробирку в пистолет.

У нас так много вариантов, но мы все равно это делаем, не зная, что азот обожжет ее кожу. Я чувствую, как ноги тяжелеют от трусости, когда бегу из сарая, а Оббе несется за мной по пятам. Мы оба летим по двору в другую часть фермы.

«И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого», – шепчу я себе под нос и вижу, как Ханна прислоняет к стенке дома велосипед. Под ремешками на багажнике прижата подушка. В руке Ханна держит сумку для ночевок. Если она долго не гостит у бабушки, то сумка наполняется мокрицами. Мы давим их между пальцами, растираем в пыль и сдуваем.

– Давай с нами, – говорю я и бегу впереди нее к наваленным тюкам сена за сараем для кроликов. Мы проползаем между тюками, чтобы скрыться от взглядов отца, ворон и Бога.

– Можешь обнять меня? – спрашиваю я.

Я стараюсь не заплакать из-за крика Белль, все еще звенящего у меня в ушах, ее широко открытых глаз, похожих на разбившиеся полупустые аквариумы.

– Зачем? Что случилось? – Ханна обеспокоенно смотрит на меня. – Ты вся дрожишь.

– Потому что… потому что иначе я разорвусь, – говорю я, – как та папина курица, у которой было слишком большое яйцо, и оно застряло на полпути в ее гузке. Если бы отец ее не убил, она бы лопнула, и во все стороны разлетелись бы кишки. Вот так и я вот-вот взорвусь.

– Ах да, – говорит Ханна, – та бедная птичка.

– Я тоже бедная птичка. Обнимешь меня?

– Обниму.

– Знаешь, – говорю я, уткнувшись носом в ее волосы, которые пахнут детским шампунем «Звитсал», – я хочу вырасти, но так, чтобы руки не стали длиннее. Сейчас ты в них идеально помещаешься.

Ханна мгновение молчит, а затем говорит:

– Если они станут слишком длинными, я просто буду обматываться ими дважды, как шарфом.