Пыльная зима - Алексей Слаповский

Прошел день, другой, третий, Неделин не мог понять, почему же Лена до сих пор не обнаружит куриных повадок мужа: он ведь и слова-то человеческого сказать не может, ее это должно удивить, потом напугать – и что она сделает? – может, врачей позовет или родственников? Но ничего этого не было. По утрам Лена уходила на работу, взяв с собой детей, а человек-курица выходил из дома редко, бесцельно слонялся по двору и все норовил забраться в курятник, где стоял и озирался в недоумении. Неделин старался попасться ему на глаза, взглянуть в глаза, но никак не удавалось: глаза человека-курицы бегали с истинно куриной непоседливостью, ни на чем не умея остановиться.

На досуге – хотя какой досуг, когда от мрачных мыслей выть хочется, – Неделин старался выговорить хоть одно человеческое слово. Боже мой, какая это сладость – произносить человеческие слова! Неделин вспомнил, как это делается, представляя во рту, то есть в клюве, не уродливый язычок, а большой, широкий, ловкий человеческий язык. Вот обычное слово: «я». Как оно произносилось? Ну-ка, ну-ка? Кончик языка прижимается к нижним губам а середина языка к небу, и язык останавливается в таком положении, ожидая потока воздуха, который, начинаясь узко звуком ЙЙЙЙЙЙЙЙ, вдруг широко выливается из горла: ААААААААААА – можно петь сколько угодно, наслаждаясь звуком. А если взять слово посложнее – какая роскошь, какое богатство движений и звуков! Ну, например, слово, которое люди так истрепали: ЛЮБОВЬ. Кончик языка прижимается, ласково прижимается к верхним зубам, губы округляются, поют: ЛЮУУУУУУ, потом целуют друг друга звуком Б и тут же размыкаются застенчиво, испуганно, чтобы дать волю звуку ООООООО, самоуверенному, как победа в любви, но тут же переходящему в камерное, тихое, стыдливое ФЬФЬФЬФЬФЬФЬФЬФЬ, когда верхние зубы элегантно, рафинированно касаются нижней губы, чуть прикусывая ее с этаким скромным кокетством, и кончик языка тут как тут – смягчая звук: ЛЮБОФЬФЬФЬФЬФЬ. ЛЮБОФЬФЬФЬФЬФЬФЬФЬ… Но, как ни пытался Неделин, ничего не получалось, он пробовал что-то произнести горлом, как это делают ученые птицы – попугаи и, кажется, скворцы, но и это не привело к успеху.

Прошло еще несколько дней, в течение которых ничего не случилось. Неделин исправно нес яйца, причем без участия рыжего петуха.

Однажды вечером в дом пришли гости: сестра Фуфачева Нина с мужем Леонидом. Теперь-то, надеялся Неделин, все раскроется, теперь жди общего недоумения и испуга. Но слышно только было, как гости и Лена пели песни, а потом Неделин видел в щелку, как Лена, обнимая человека-курицу, провожала до калитки гостей, говоря:

– Золотой мужик стал! Золотой!

– В нашем роду серебряных не бывает! – шутила Нина.

На другой день Неделин увидел, как человек-курица бродит по двору в непонятной тоске и тупо что-то ищет на земле. Вот нагнулся, стал скрести руками, показалось неудобно, встал на четвереньки, поддел что-то носом. Неделин подбежал поближе. В разрытой земле извивался аппетитный дождевой червяк. Неделин умом не желал есть эту мерзость, но куриная потребность не слушала его разума, клюв сам хватал, клевал, жрал. Вот и сейчас Неделин из-под носа человека-курицы бессознательно ухватил червяка, человек-курица посмотрел на него завистливо, и тут Неделина осенило. Он, держа червяка в клюве, встал перед лицом человека-курицы, дразня и привлекая. И – слава тебе, господи! – земля ушла резко вниз, и вот он, Неделин, в плоти Фуфачева, стоит и смотрит на белую курицу с коричневыми пятнами, которая азартно расклевывает червяка. «Кончено! А впрочем, червяка-то можно было и доесть…»