Записки о Рейчел - Мартин Эмис

Быстренько подрочив прямо на Рейчел и вытерев ее туалетной бумагой, я спустился выпить колы с ее родителями, а затем отправился домой. Рейчел сказала, что мне лучше поменьше светиться у них дома, если мы намерены следовать «Нянюшкиному» плану. Моим заданием было спросить Дженни и Нормана, не будут ли они против.

И я бы обязательно спросил, да только, когда я пришел домой, они как раз ссорились.

Я мирно пил чай. Моя сестра, в красной ночкой рубашке, вихрем ворвалась на кухню.

— Привет, — сказал я.

Сдерживая слезы, ослепительная в своем праведном гневе, она подошла к комоду и выдвинула ящик, в котором хранились ее документы и сертификаты. Дженни достала оттуда то, что искала, и обернулась к Норману, вошедшему следом. У него был вид скептически настроенного покупателя, пришедшего посмотреть на аппарат, который — будьте уверены — не сможет работать да и, в любом случае, никому не нужен.

— Привет, — сказал я.

Дженни подскочила к Норману, размахивая листком бумаги у него перед носом. Рядом с мужем она казалось очень маленькой.

— Погляди. Погляди! Это правда. Ты что, не видишь? Ты, здоровый… неимоверный паршивец, это правда!

Словно в замедленной съемке, я наблюдал, как Норман протянул руку, вытащил у Дженни листок, скомкал его в кулаке и уронил на пол. Несколько секунд Дженни глядела на бумажный шарик так, словно от горя не могла вымолвить и слова. Затем, совершенно внезапно, ладонь Дженни врезалась Норману в щеку. О нет, подумал я, сейчас он сделает из нее котлету. Дженни застыла, ее ладонь все еще лежала на побелевшем лице Нормана. Он подождал, пока она сама не убрала руку.

— Отправляйся спать, Дженифер.

Вслед за звуком стремительных шагов послышался замирающий крик:

— Ты — уби-и-ийца!

Норман со вздохом подобрал бумажный комок, засунул руки в карманы и прислонился спиной к стене.

Было непонятно, знает ли он, что я здесь.

— Сыгранем в карты? — спросил он.

Я был слишком напутан, чтобы посметь отказаться.

— Две вниз, одна наверх, — продолжал он монотонным голосом, — черные козыри. Делаем ставки.

Юношеская неискушенность во взрослых делах приводит к нечувствительности — и я был твердо настроен, несмотря на двойственное отношение к нашему плану, узнать насчет Рейчел прямо сегодня, пока рефлексия не взяла надо мной верх.

После часа игры я сказал:

— Я щас. Только просрусь по-быстрому. Буквально минуту. Не смешивай карты.

Наверху я постучал в дверь спальни.

— Дженни?

— Я здесь.

В гостиной, пламенеющей, как обычно, в свете уличных фонарей, Дженни сидела в одном из кресел, развернутых к окну. Я подошел и присел на корточки возле нее. Мягким голосом я сказал сестре о том, что Рейчел, возможно, поживет у нас некоторое время. Она глядела в окно прямо перед собой.

— Пускай, — проговорила она.

— Не думаю, что с ней будет много беспокойства. Она сможет тебе помогать.

— Ничего, все нормально.

— Да и вы вроде бы подружились.

— Мм.

— Я думал, тебе понравится, если она будет поблизости. Вы сможете болтать о том о сем. Еще одна девушка — ты ведь знаешь, я считаю, что девчонкам обязательно нужны подружки, чтобы говорить о прическах, детишках и всяком таком. Потому что вид у тебя какой-то несчастный.

— Ты уже сказал ему?

— Норману? Нет.

— Пожалуйста, не говори. Не сейчас. Скажешь ему ближе к делу, но только не сейчас.

— Ладно. Но почему?

— О, я не знаю, но, пожалуйста, не говори ему.

Я положил руку ей на запястье. Я положил свою руку ей на запястье, как, наверное, коллекционер прикасается к куску мрамора, чтобы убедиться, что он на положенное количество градусов холоднее воздуха в комнате.

— Хорошо, — сказал я.

— Отлично. Она может жить тут сколько захочет.

— 937-28-14?.. О боже.

Даю отбой и снова набираю.

— Алло? В общем, слушай, тут…

Даю отбой и снова набираю.

Занято.

Даю отбой.

Обращение к Моему Отцу (бывшее когда-то Письмом Моему Отцу) умещалось теперь на тридцати страницах. Оно лежало в моей комнате на письменном столе, в почтовом конверте, с подписанным адресом и наклеенной маркой. Несколько исправлений и уточнений в последний момент задержали его отправку.

Я виделся с Рейчел лишь дважды в последние шесть дней перед ее предполагаемым переездом. Ничего удивительного: мне еще надо было прочитать изрядное количество материалов к экзаменам, и немало бумажной работы следовало проделывать каждый день, чтобы пополнять «Записки о Рейчел» актуальными событиями, — все эти мои новые эмоции надо было тщательно документировать и подшивать в дело. Первая Любовь — сами понимаете.

Вряд ли я смогу сказать здесь новое слово. И все же, если мне позволят процитировать «Записки о Рейчел»? «Такое ощущение, словно бы нормальная жизнь (Джен + Норм, школа) течет где-то в параллельном измерении, и я могу в ней участвовать или не участвовать, как в голову взбредет. Хочу, чтобы Р. видела и переживала все, что я делаю, глядела мне через плечо; хочу все время чувствовать ее присутствие (не то же самое, что быть с ней); и я его чувствую».

И отчасти я воплощал это, действуя так, словно она все время была рядом. Если бы она и вправду наблюдала за мной в течение тех двух недель, мне было бы нечего скрывать. Я чувствовал себя в одиночестве, только когда закрывал за собой дверь в уборную. Я пребывал в состоянии, когда кажется, что у тебя в области солнечного сплетения находится хрупкая емкость с едчайшей кислотой; когда ты знаешь, что можешь расплакаться по малейшему поводу; когда любой придурок запросто выводит тебя из равновесия. Все это подробно описано в моих дневниках.

Во вторник вечером, накануне переезда Рейчел, — виски и карты, виски и карты. И я до сих пор не сказал Норману того, что хотел.

Около восьми, почему-то в компании своего младшего брата Тома, нарисовался Джеффри. Норман поприветствовал их с пьяным благодушием и немедленно созвал семинар по «трем картам».

Я был рад видеть Джеффри, ведь я считал, что ему давно уже надоело мое беспокойное общество и мои заумные телеги. Но я вовсе не был рад видеть Тома — подобие моего Себастьяна: шестнадцать, обильная прыщавость, запашок, сальные волосы и прочие признаки подростковости. Я смотрел на него, позевывая со скуки, пока Норман объяснял правила игры.

— Как дела, Том? — спросил я.

— Ништяк.

— Ну-ну.

Том (начинающий доморощенный хиппи) теребил свои дурацкие шарфики, банданы и медальончики, болтающиеся на прыщавой шее, — они были нужны ему для того, чтобы обозначить симпатии к сексу, наркотикам, Кубе, а также чтобы никто не усомнился в том, что он настоящий хиппи, несмотря на противоречивое свидетельство короткой стрижки, почти новых, совершенно не вытертых джинсов и обыкновенной, хоть и грязноватой, рубашки.