Здравствуйте, мистер Бог, это Анна - Финн

— Финн, — прошептала она, и улыбка осветила ее лицо, — Финн, я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Кроха.

— Финн, бьюсь об заклад, мистер Бог возьмет меня за это на небо.

— Уж будь уверена. Он ждет тебя.

Мне хотелось сказать больше, гораздо больше, но она уже не слушала меня, а только улыбалась.

Дни сгорали, как огромные дымные свечи, время плавилось, текло и замерзало в ужасные и бесполезные глыбы.

Через два дня после похорон я нашел Аннин мешочек с семенами. Что ж, чем не занятие. Я пошел на кладбище. Там мне стало только еще хуже. Пустота. Если бы только я был рядом в тот момент, если бы только я знал, куда она полезла, если бы только… если бы только… Я вдавил семена в свежевскопанную землю и в приступе горя отшвырнул мешочек.

Я хотел возненавидеть бога, хотел выкинуть его из своего мира, но он не уходил. Он вдруг стал реальнее, да, гораздо реальнее, чем был когда-либо. Ненависть так и не пришла, зато пришло презрение. Бог был идиотом, кретином, болваном. Он мог спасти Анну, но не сделал этого; он просто позволил свершиться этой вопиющей, невероятной глупости. Это дитя, это прекрасное дитя погибло — и когда! Ей не было еще и восьми! Она только-только… Черт! Черт! Черт!

Годы войны унесли меня далеко от Ист-Энда. Война топтала лик земли своими окровавленными сапожищами, пока безумию не пришел конец. Тысячи других детей погибли, тысячи были искалечены или лишились крова. Потом безумие войны стало безумием победы. В ту ночь я напился в стельку. А что, выход, не хуже других.

Некоторое время назад мне передали связку книг, но я даже не почесался их распаковать. Зачем? Это был еще один момент пустоты; я не знал, что мне с собой делать.

За эти годы мои глаза устали смотреть, а уши — слушать. Что-то промелькнуло — знак, видение… всего на секунду, и нет его. Я взял книги. Ничего интересного. Вообще больше ничего интересного. Я пролистал несколько страниц. Они шелестели у меня между пальцами, пока в глаза не бросилось имя: Кольридж.[59]Для меня Кольридж всегда был выше всех. Я начал читать:

«Я принимаю всем сердцем теорию Аристотеля, которая гласит, что поэзия как таковая носит, по сути своей, идеальный характер, что она избегает и исключает из сферы своего внимания все невзгоды, что ее…»

Я перевернул несколько страниц и снова начал читать. И со страниц книги передо мной восстал Старый Вуди.

«Процесс работы поэтического воображения Кольридж иллюстрирует при помощи следующих строк, принадлежащих перу сэра Джона Дэвиса:

Предметам, замыслам, делам — всему,

что Миром называют.

Она названия дает, в идеи, в судьбы облекает.

И так, свободу обретая, не повинуясь никому,

Они украдкой проникают сквозь чувства

к спящему уму.»

Дымные костры «людей ночи» вспыхнули у меня перед глазами. Вокруг огня сидели Старый Вуди, Каторжник Билл, Старуха Лил, Анна и я. Через несколько строчек мои глаза натолкнулись еще на одно слово — «насилие».

«Молодой поэт, — говорил Гете, — должен учинить над собою некое насилие, дабы вырваться за пределы общих мест идей. Нет сомнений, это трудно, но в том-то и состоит искусство жить».

Кусочки мозаики вставали на свои места; картина медленно прояснялась. Что творилось внутри меня, исторгая слезы из глаз. В первый раз за долгое, очень долгое время я плакал. Я вышел в ночь. Казалось, сами облака несутся по небу назад. Что-то ныло на самых задворках ума. Аннина жизнь не оборвалась в расцвете лет; наоборот, она была полной и абсолютно завершенной.

На следующий день я снова был на кладбище. Искать ее могилу пришлось долго. Она пряталась в самом дальнем его конце. Я помнил, что там нет никакого надгробного камня, только простой деревянный крест с именем — «Анна». Прошел час, прежде чем я ее нашел.

Я пришел сюда с ощущением мира внутри, словно книга была закрыта, словно история завершилась счастливым концом, но такого я не ожидал. Я остановился и открыл рот. Вот и он. Маленький, пьяно покосившийся деревянный крест, краска облупилась, но все еще можно прочитать имя — «АННА».

Мне захотелось засмеяться, но на кладбище вроде как смеяться не положено, да? Мне не просто хотелось хохотать, мне это было настоятельно необходимо. Держать это внутри было больше невозможно. Я хохотал, пока по щекам у меня не потекли слезы. Я выдернул из земли крест и зашвырнул его в кусты.

— О'кей, мистер Бог, — смеялся я, — ты меня убедил. Добрый старый мистер Бог. Временами ты чуток тормозишь, но в конце концов все всегда будет хорошо.

Аннину могилу покрывал сверкающий алый ковер маков. На втором плане вытянулись в почетном карауле люпины. Парочка молодых деревьев перешептывались между собой, а в некошеной траве сновало туда-сюда целое мышиное семейство. Анна была дома. Табличка с адресом ей больше не требовалась. И со сквиллионом тонн отборного мрамора у вас не получится сделать лучше. Я постоял еще немного, а потом попрощался с ней — в первый раз за пять лет.

Я пошел назад, к главным воротам, мимо орд мраморных херувимов, ангелов и райских врат. Остановившись перед двенадцатифутовым[60]ангелом, который после бог его знает скольких лет все еще пытался куда-то положить огромный букет мраморных цветов, я помахал ему рукой.

— Здорово, приятель! — крикнул я. — Знаешь, у тебя все равно не получится.

Я вспрыгнул на створку ворот и покачался на ней, крича назад в сторону кладбища:

— Правильный ответ — «у меня в середине».

Холодок провел пальцем у меня по спине, и я почти услышал ее голос, произнесший:

— А это ответ на какой вопрос, а, Финн?

— Ну, это просто. Вопрос будет: «Где Анна?»

Я снова обрел ее — обрел в середине меня.

И я знаю, что где-то там Анна и мистер Бог смеются.

КОГДА Я УМРУ Написано Анной

Когда мне будет пора умирать,

Я сделаю это сама.

Никто не сделает этого за меня.

Когда я буду готова,

Я скажу:

«Финн, подними меня»,

И буду смотреть

И весело смеяться

И если я упаду

То значит, я умерла

___