Иванова свобода - Олег Радзинский

После обеда – мне слышно, как возят в коридоре тележки с едой, – пришли мама и Митя. Митя опять в черном – зачем? Я и так все уже знаю. Мама плакала и целовала меня. Она просила у меня прощения. Митя стоял рядом и смотрел поверх нас. Когда они пришли, я испугалась, что перепутала день и сейчас они нажмут кнопку: раз – и все. Нет, они просто меня навещали. У постели больного. У постели больной. На смертном одре. Господи, я же умру на этой кровати. На этой самой кровати.

– Может быть, нужно было все-таки привезти Алешу? – спросила мама. – Чтобы он ее увидел в последний раз?

– Нет, нет, – Митин голос, без лица, все равно, – я не хочу, чтобы он помнил маму такой. Пусть помнит ее красивой, живой. Не надо, чтобы он ее видел такую.

Какую? Неужели так и не дадут зеркало?

Я снова пыталась кричать, но недолго. Я моргала, но они на меня не смотрели: мама плакала, а Митя глядел вдаль и думал о своем горе. Бедный Митя. Бедный мой Митя. Потолок расплылся и заблестел серым. По нему побежали линии, два зигзага – красный и синий. Было интересно смотреть, как мое дыхание бежало по потолку. Словно хотело отсюда убежать.

Ночью я проснулась и пыталась думать о значительном. Пыталась вспоминать свою жизнь – все, что в ней было. Самые важные моменты. Что самое важное? Я пыталась вспомнить, как потеряла девственность – ведь это важный момент? Я пыталась убедить себя, что это было важно. Как встретила Митю. Как рожала Алешу. Свои роли. Секс. Измены. Роман с Кириллом. Настоящий роман – я даже хотела уйти от Мити. Тогда это было самым важным, а сейчас я не могла вспомнить его лицо. Только что он никогда не брился начисто и колол меня щетиной. После свиданий с Кириллом у меня всегда горели щеки, но не от стыда. Не от стыда.

Ничего не казалось важным, ничего, что было. Важно только одно: завтра нажмут кнопку. Вот это важно. А все остальное – просто было. И ничего важного в нем нет.

Как все быстро прошло. В июле мне должно исполниться тридцать. Или уже исполнилось? Может, июль уже прошел, а я и не заметила. После того как умерла моя первая соседка, ее календарь забрали нянечки и теперь в нем отмечают, кто когда умрет. У них график.

Бланш была моя первая главная роль. Так и не сыграла. Другая сыграет.

Я не спала до первого света, потом провалилась и очнулась, когда уже было позднее утро. Обычное утро, завтра будет такое же.

Пришла круглая толстая нянечка и принесла новый комплект белья. Зачем? Она положила белье мне на ноги, стало тяжело.

Вслед за ней вошла молодая медсестра, кажется, Даша. Не помню.

– Васильевна, – сказала она, – давай ее поменяем и причешем.

– Чего менять-то? – решила нянечка. – Я вот белье принесла, перестелить, когда ее увезут. Толку-то сейчас менять.

– Давай памперс ей поменяем и помоем, – предложила Даша. – Я щетку принесла, причесать.

Она достала из кармана черную щетку на короткой толстой ручке. Я такие не люблю – дерут волосы.

– Да чего ее сейчас причесывать? – удивилась нянечка. – Ее ж только через час придут отключать. Там родственники должны собраться, юрист из административного корпуса подойти. Я знаю: у нас в четвертом одного деда в прошлом месяце отключали. Пока все соберутся, у нее волосы опять спутаются.

– А я еще раз причешу, – сказала Даша.

Она намочила щетку и начала расчесывать мне волосы.

– Делать тебе нечего. – Нянечка откинула одеяло и начала расстегивать памперс. – Давай поменяем лучше.

Через час. Как быстро летит время. Как все быстро проходит. Солнце стоит за окном и не решается войти. Глупое солнце: входи, я не боюсь.

Спать не хочется. Ничего не хочется. Жалко – в жизни не было ничего значительного. Не о чем вспоминать.

Заглянули в дверь. Голоса, Юлия Валерьевна. Кто-то плачет в коридоре, это мама.

Идут.

Финальная сцена. Моя главная роль – играю саму себя. Приготовилась, мой выход.

БЛАНШ (вступает в кухню). Не вставайте, пожалуйста. Мне только пройти.