Сладкая горечь слез - Нафиса Хаджи

Гори, сердце! Ключ к темнице твоей — страдание.

Если не изойдет сердце горем, как ему освободиться?

Галиб

Через полгода после отъезда Умара в Америку умер мой отец, внезапно, от обширного инфаркта.

Мама едва пережила это — ритуальный траур с его многочисленными ограничениями ей не был в тягость. Она и в самом деле с трудом могла подняться с постели.

Из того времени помню только постоянный мрак и тоску. Денег у нас почти не было. Я бросила колледж за год до окончания и взяла на себя хозяйственные заботы. Вторую служанку пришлось рассчитать. Осталась только Мэйси, да и то несколько месяцев мы не могли ей платить.

Понимаю, это звучит странно, велика ли важность — иметь одну служанку вместо двух. Здесь у вас не принято иметь прислугу — по крайней мере, для большинства. Но в Пакистане в те времена жизнь была нелегкой, да и по сей день таковой остается. Стиркой занималась я, а стиральной машины в помощь не было. Специи, необходимые для приготовления еды, нужно было толочь вручную. Какие замечательные приправы я сейчас покупаю в индийском магазинчике — имбирно-чесночная паста, всяческие сухие смеси! Нам с Мэйси приходилось готовить все это своими руками, растирать пестиком в ступке. Заметь, никаких блендеров не было. Мы ведь принимаем как должное удобство здешних супермаркетов — чудесные продукты, упакованные и уже готовые к употреблению! Дома мы готовили йогурт сами и сами пастеризовали молоко. В Пакистане бывают «вегетарианские» дни, когда никто не ест мясо, его даже не продают на рынке, поскольку мясо можно готовить только свежим, в тот день, когда оно куплено. У нас был холодильник, но очень маленький, однако мы, как большинство жителей страны, все же придерживались обычаев и ели только парное мясо, так что «вегетарианские» дни были по-настоящему таковыми. Если вы, конечно, не богаты настолько, чтобы позволить себе курицу или рыбу.

Здесь, в этой стране, мы чрезвычайно далеки от того реального труда, который обеспечивает повседневное существование. Но даже когда я включаю бытовые приборы, я думаю о тех, кто их сделал. Я помню, откуда взялось то, чем я пользуюсь. Ведь так легко забыть, что фрукты и овощи, что я купила, кто-то собирал. Кто-то забивал животных, чью плоть мы едим, — даже если это происходило при помощи специальных машин. Кто-то сшил одежду. Долгое время я делала это сама. У нас была старенькая швейная машина, «Зингер», с педалью. Сегодня она, наверное, стоила бы кучу денег — как антиквариат.

Но мы не были нищими. У нас было электричество, водопровод, крыша над головой и мягкие постели. На столе у нас все же была пища — меньше, конечно, чем хотелось бы, и довольно простая. Но я не вправе жаловаться, поскольку работала я для себя и своей семьи. Мэйси и девочка, которая нам помогала, работали на чужих, — я о таком прежде и не задумывалась.

Помню, наблюдала как-то с террасы за детьми на улице — мальчиком лет двух и девочкой постарше, в красной тунике и мешковатых шароварах, таких грязных и вытертых, что и не разобрать, какого цвета они были раньше. На малыше только драная рубашонка, больше ничего. Он чуть приотстал, присел на корточки, справил нужду прямо на улице и побежал догонять сестру. Они шли к пятачку на углу, где сваливали мусор. Я смотрела, как они роются в отбросах, выискивая еду и полезные вещи, которые можно на еду обменять. Оба ребенка золотоволосые — красиво, казалось бы, а на самом деле признак недоедания. Подобные сцены были настолько обыденны, что даже отмечать их казалось странным. В Пакистане — да и во многих других странах, полагаю, — как бы тяжела ни была жизнь, всегда можно найти тех, кому гораздо хуже.