Пьяное лето (сборник) - Владимир Алексеев

Я иду по теневой стороне нашей улицы.

Я вижу, как на солнечной стороне, вдалеке, из-за поворота появляется она. На ней красное платьице и черные туфли-тапочки. Вдруг она начинает подпрыгивать, и так, подпрыгивая и приплясывая, приближается ко мне. Лицо ее радостно, она улыбается. Наконец мы сталкиваемся, она проводит своим носом по моему, точно курица чистит клюв – из стороны в сторону.

Я обнимаю ее, но не целую, а, наклонившись к ее лицу, к губам, вдыхаю ее всю, ее запах. Он меня опьяняет.

– Здравствуйте, радости вы мои, – говорю я.

Мы стоим, прижавшись друг к другу: одной рукой она обнимает меня, а другой легонько постукивает о мое плечо, успевая при этом посмотреть на проходящие мимо туфли.

– Вы меня еще любите? – спрашиваю я, улыбаясь.

– Вас-то? – смеется она.

– А кого же?

– Любим, – и она барабанит пальцами по моему плечу.

– Ах ты, курица, – я легонько отталкиваю ее от себя.

– Сам ты – курица.

Она на секунду обижается, но потом смеется и сразу же начинает трещать:

– Витька, ты знаешь, что я сегодня видела? Вот такие туфли, вот с такой каемочкой на носу, – она проводит пальцем по воздуху, – вот с такой. И вот с таким каблуком, – она, расставив указательный и большой палец, подносит их к моему носу, – вот с таким.

Я высокий, и она на цыпочках дотягивается до меня.

– Где? – спрашиваю я, снисходительно улыбаясь. Мне нравится, когда она трещит.

– В магазине. Пойдем померим.

Она теребит меня за рукав.

– Они мне не полезут, – неумело отшучиваюсь я.

– Ну, какой ты! – Она на мгновение обижается, но опять начинает трещать, а я любуюсь ею, я снисходительно улыбаюсь. И только потом говорю:

– Ну что за страсть с единственным рублем в кармане примерять туфли ценой в мою получку?!

– И рубля-то нет, – смеется она.

В магазине по-вечернему тихо. Сладковато пахнет крашеной кожей. Слышен приглушенный шум улицы.

– Вот эти, – дергает она меня за руку и восхищенно смотрит на туфли. Черные туфли на высоком каблуке-то – это мечта, это тоже худенькое, стройненькое, остренькое, как и она сама.

– Сейчас померю. А ты посмотришь. – Она решительным шагом проходит за прилавок, садится и осторожно, прямо божественно, благоговейно надевает сначала одну, а потом другую туфлю.

– Смотри. – Она встает во весь рост, улыбается, лицо ее сияет. – Хорошо?

– Здорово, – говорю я. Я и в самом деле в восхищенье. Но за туфли нужно платить, и я ей говорю:

– Пойдем.

– Подожди. Я еще померю вон те, белые.

– Пойдем, – повторяю я, начиная раздражаться. Она смотрит на меня, потом на туфли, вздыхает, и уже небрежно, буднично снимает их и отдает продавщице.

Мы выходим на улицу и сливаемся с толпой. Через минуту она забывает и магазин, и туфли.

– Витька, – трещит она. – В следующее воскресенье обязательно поедем купаться. Я так хочу купаться!

– Ты знаешь, как я тебя люблю? – говорю я. Я держу в своей огромной лапе ее маленькую руку. – Я могу поднять тебя даже до самого неба.

– Это ты потом сделаешь, – смеется она. – А сейчас лучше купи мне мороженое.

– Будет сделано, – говорю я.

Я сую руку в свой огромный и пыльный карман. Я долго скребу в нем и вместе с крошками вытаскиваю на ладонь одиннадцать копеек как раз на эскимо.

– И все? – говорит она.

– Все, – отвечаю я.

– У-у-у, – тянет она.

– Что ж поделаешь? – Я пожимаю плечами.

– А я думала, что мы хоть сегодня сходим в кино.

– Завтра у меня получка, – говорю я, – завтра и сходим.

Лицо ее становится грустным.

– Завтра, завтра, все надо откладывать на завтра. Когда же будет сегодня?

– Что же поделаешь? – говорю я и опять пожимаю плечами.

Я покупаю ей эскимо. И она опять весела, опять улыбается мне, опять вертит головой, опять трещит. Я рад за нее, я посматриваю на нее сверху – с высоты своего роста, – я чувствую себя мужчиной.