Эй, Нострадамус! - Дуглас Коупленд

— Продолжай.

— Я узнала, где она живет, и поехала к ее дому.

Редж скривился:

— Ты ведь не натворила глупостей?

— Нет! Какие могут быть глупости? Она простая вдова, живет в развалюхе на Линн-валли и… она безраздельно владеет мной.

— Вот, выпей вина, остынь.

Он был прав: мне действительно требовалось успокоиться, вернуть себе привычное самообладание стенографистки, чтобы взглянуть на вещи со стороны. Редж сменил тему, и мы поговорили немного о житейских мелочах. Я, должно быть, выглядела форменной тролльчихой: грязное платье, измазанное тушью лицо. Через несколько минут Редж принес мне горячую салфетку и щетку для одежды; я стерла с лица косметику и счистила со свитера паутину. Потом отец Джейсона начал цепочку рассуждений, в результате которой я сижу сейчас, в четыре утра, и все печатаю, печатаю и печатаю…

— Послушай, Хэттер, ты все источники информации перебрала?

— Конечно все.

— Нет, правда, неужели все?

— Редж, я вас не понимаю. Если вы на что-то намекаете, то скажите прямо.

— Хэттер, ты единственная, кто со мной еще разговаривает. Остальные либо умерли, либо вычеркнули меня из жизни.

— Неправда. Барб тоже…

— Да, конечно, Барб. Только она это делает из чувства долга и, подозреваю, из любви к тебе.

— Что вы пытаетесь сказать?

— Я пытаюсь сказать, что не верю в медиумов. Я пытаюсь сказать, что мертвые не могут общаться с живыми. Умер — значит, умер. Мне с трудом верится, что Джейсона похитили и держат в заложниках. Однако как еще можно объяснить происходящее?

— Откуда же Эллисон знает такие личные…

— Суть в том, что Эллисон — или Сесилия, как угодно, — не говорит с мертвыми. Она общается с живым Джексоном.

Меня точно громом поразило.

— Я, конечно, не хочу сказать, что они любовники или что-то в этом роде…

— Дочь!

— Что?

— Ее дочь! Я видела, как она приехала.

— При чем тут ее дочь, Хэттер?

Все вдруг выстроилось в логичную цепочку. Хэттер, идиотка ты несчастная!

— Эллисон никогда в жизни не получала никаких сигналов. Это все ее дочь. Джейсон использует наших персонажей в разговорах с кем-то другим. С ней!

— Ты торопишься с выводами.

— Вы думаете?

— Уверен. Джейсон любил тебя. Он никогда бы…

Но я уже вскочила с места и сказала Реджу, что должна идти. Он уговаривал меня остаться:

— Куда ты пойдешь, Хэттер? Ты сейчас сама не своя. Постой! О боже мой, останься здесь!

Только раз уж я что-то решила, Реджу меня не остановить. Я вышла и, слегка пьяная, поехала к дому Эллисон. Вот здесь я и сижу, в припаркованной у ее дома машине, печатаю на ноутбуке, жду, жду, жду, когда в доме загорится свет, и смотрю на две машины в гараже. Я готова сидеть здесь хоть до бесконечности.

Мне все тяжелее вспоминать Джейсона, его голос, интонацию, его особый взгляд на мир. Он как герой книги, который пытается понять окружающий мир. Как Джейсон говорил? Как улыбался? У меня остались фотографии. Снятые на видео барбекю у Барб и довольно откровенные пленки про нас вдвоем, которые я, по счастью, не выбросила. Но я слишком боюсь смотреть их, потому что это конец. После них уже ничего не останется. Когда-то из пакетиков улетучатся его запахи. Что же делать? Нет — Джейсон, как Господь Бог, снизошел ко мне и, поправ законы природы, сотворил чудо в моей жизни. Мы все повернуты на чудесах, хотя, по нашему же определению, чудес не происходит. Кто же тогда поставил глупого жирафа в чересчур мужской куртёнке на прилавок тем днем? Я стала апостолом Джейсона. Он вдохнул в меня жизнь, а я вдохнула жизнь в него. Я помню свое долгое одиночество. Помню, как строила в голове планы, каким образом не сойти с ума до старости. «Если ходить в кино хотя бы дважды в неделю: раз — в одиночку, второй — с подругой, — то можно скоротать два вечера», «Не звони очень часто замужним подружкам, а не то распугаешь их своим отчаянием», «Не соглашайся быть крестной для детей слишком многих твоих подруг, или превратишься в старую деву из анекдотов», «Не пей больше трех рюмок в день: ты слишком любишь спиртное, так и спиться недолго».

Когда мне было одиннадцать, я сломала руку, лазая по строящемуся рядом дому. Все лето промучилась в гипсе: под ним постоянно чесалось, а стекловолоконный каркас натирал руку. Я думала, это никогда не кончится, но прошли недели, гипс сняли, и — о приятный, свежий воздух! — через несколько часов я напрочь о нем забыла.

Так же и с Джейсоном. Стоило ему войти в мою жизнь, как я забыла о долгих годах, в течение которых вечерами бродила по книжным магазинам, стараясь не выдавать своего одиночества, а потом выпивала одну, вторую, третью банку пива, смотря по телевизору детективы или вечерние новости. Я совершенно забыла это ненавистное чувство, которое давит на живот сильнее голода и жажды, вместе взятых.

Несколько раз в нашу с Джейсоном убогую, но счастливую квартирку приезжали на ужин мои давние и одинокие подруги. Когда-то классные девчонки, которые ходили со мной на фильмы Мела Гибсона и на вечеринки в ресторанах — я всех их вычеркнула из жизни. Помню ужас в их глазах, когда они понимали, что лишаются еще одного близкого человека в этом мире. Иногда мои одинокие подруги дожидались, пока Джейсон уйдет, а потом начинали жаловаться на жестокий мир, который отнимает у них замечательных, дорогих им людей. Я не вникала — я радовалась, что сама не одинока. Я хотела отгородиться от чужого одиночества, и, если честно, то и от остальных людских страданий.

Хэттер, изменница, предала лучших подруг ради какого-то мужика.

Джейсон! Ты не какой-то мужчина. Ты — мой единственный. Однако ты таешь, как тает месяц перед рассветом. Может быть, завтра я тебя и не вспомню…