Клуб неисправимых оптимистов - Жан-Мишель Генассия

* * *

Утром мне пришлось минут десять звонить в дверь, чтобы разбудить Сесиль. Выпив крепкого кофе с молоком, она отправилась переодеваться и вышла ко мне в лимонно-желтом джерсовом комбинезоне:

— Как тебе?

— Оригинально.

— Он американский и жутко дорогой. Где твои тряпки?

— Я думал, мы пойдем на прогулку.

— Нужно подобрать тебе форму.

Сесиль повела меня в комнату Пьера. Со дня его отъезда прошел год и два месяца, но все осталось, как было при нем: неубранная кровать, сбитое в комок одеяло, две продавленные подушки, стопки книг на полу, а на столе — початая бутылка коньяка и два бокала. Беспорядок и толстый слой пыли придавали комнате нежилой вид. Сесиль открыла шкаф, вывалила на пол несколько свитеров и рубашек, выудила из этой груды белые шорты с сиреневыми галунами и победным жестом протянула их мне.

— Ты же не думаешь, что я это надену?

— Это шорты Пьера. Прекрати шмыгать, не раздражай меня.

— Постараюсь. Шорты велики на два размера.

— Ничего, вденешь ремешок.

Я надел белые шорты и белую, с сиреневым воротником футболку регбиста Парижского университетского клуба. Она была гигантского размера, вся в пятнах и с номером «14» на спине. Видок получился клоунский.

— Ты похож на настоящего регбиста, — одобрила Сесиль.

— Может, займемся уборкой? Я приведу в порядок комнату Пьера, он будет рад, когда вернется.

— Позже, сначала нужно закончить с книгами.

В дверь позвонили — консьерж принес почту, там оказалось письмо от Пьера. Сесиль нетерпеливо вскрыла конверт и начала читать. Улыбка исчезла с ее лица, она нахмурила брови, побагровела от злости и разорвала листки в клочья прежде, чем я успел вмешаться.

— Да что он себе позволяет? Чертов зануда! Разве я лезу в его дела?

Она так разозлилась, что выбежала из комнаты, шваркнув дверью. Я собрал обрывки письма и разложил их на журнальном столике, как пазл.

Дорогая Сесиль,

у меня все по-прежнему, мы мерзнем, как и парижане. Все время слушаем радио, следим за тем, что происходит в Алжире. Тебе наверняка известно не больше моего. Я не ответил ни на один из вопросов, которые ставил перед собой. Время здесь не имеет значения. Я становлюсь фаталистом, — возможно, влияет страна или окружающая обстановка. Я подробно изложил свою теорию трем партнерам по белоту, они решили, что я законченный псих. Между партиями мы ведем жаркие споры. Я прочел им несколько глав из книги, надеясь, что они придут в восторг и поддержат меня, но они не поняли ни слова и удивились, зачем я ломаю голову над революционной теорией. Им до революции нет никакого дела, и это тем более странно, что все они — рабочие, крестьяне или вообще безработные. Прежде чем редактировать последнюю часть, я проведу углубленное исследование. Думаю, получится — мои люди считают меня потрясающим парнем и отличным сержантом, потому что я их не оскорбляю и не ору как резаный с утра до ночи. Я многого жду от этого опроса в «полевых условиях», надеюсь, он поможет мне определить дальнейшее направление работы.

Как у тебя дела с диссертацией? Напиши, мне интересно, как ты решила подойти к проблеме Арагона, сюрреализма и его разрыва с Бретоном. Возможно, следует задаться вопросом об исторической основе сюрреализма и о предательстве — кто предал, кого предал, что предал. Пришли мне несколько страниц. Ты должна проявить упорство. Я знаю твою натуру — тебе захочется перемен. Не поддавайся. Главное сейчас — защититься, потом можешь делать что хочешь, даже учиться на психолога. Ты не должна жертвовать годами учебы из-за глупой блажи. Психологу найти работу ой как непросто, а профессия преподавателя, что бы там ни говорили, настоящее дело. Ты создана для этого…

Рассуждения Пьера показались мне, скорее, скучными, но я все-таки решил дочитать до конца — и дочитал бы, не вернись разъяренная Сесиль.

— Ты ему донес?

— Нет!

— Ты один знал, я больше никому не говорила!

— Я не писал Пьеру.

— А откуда он узнал, что я хочу бросить диссертацию?

— Понятия не имею.

— Это невозможно, Мишель. Ты врешь!

— Он всего лишь делает предположение. Ты ведь пока не приняла решение, ты в раздумьях. Нет ничего странного в том, что старший брат дает тебе совет.

— Плевать я хотела на него и его дурацкие советы, надоело!

— Сядь и напиши Пьеру письмо, ему будет приятно.

— Ты-то что лезешь? Я вроде бы не интересовалась твоим мнением. Уверена, это ты настучал Пьеру. Действуешь исподтишка, маленький хитрюга.

— Да не мог я ничего рассказать, у меня даже адреса его нет.

— Поклянись, что не писал ему.

— Клянусь!

— Даешь честное слово? Посмотри мне в глаза.

— Даю слово, Сесиль. Лично мне все равно, будешь ты заниматься филологией или психологией.

— Твой брат слишком сообразительный.

— Просто Пьер хорошо тебя знает.

— Ну, мою диссертацию он прочтет не скоро — если вообще прочтет. Ладно, нам пора бежать.

* * *

Я плюхнулся на скамейку, чтобы отдышаться, и Сесиль пришлось вернуться.

— Так и будешь тормозить каждые пять минут?

— Я выдохся. И шорты падают.

— Мне надоело твое нытье!

— Думаешь, с тобой легко? Ты злюка, ведьма! Хочешь бегать — вперед, наслаждайся! Но без меня!

— Пьер прав, ты — маленький придурок!

Я разозлился и пошел к выходу из сада. Мы с Сесиль часто спорили по разным поводам, но до такого никогда не доходило. Я был уже у ограды, но Сесиль так меня и не окликнула. Я обернулся и увидел, что она исчезла. Вернуться домой в таком виде было невозможно, а одежда осталась в доме на набережной Августинцев. Пришлось отправиться туда и прождать целый час на лестнице.

— Что ты тут делаешь? — удивилась Сесиль.

— Пришел переодеться.

— Давай выпьем кофе.

— Не хочу.

— Как насчет шоколада?

— Брось, Сесиль, я переоденусь и пойду.

— Ты больше не мой маленький братец?

Я не мог устоять перед таким обращением, и она это знала.

— Ты стала ужасно вредная.

— Я бросила курить.

— Не может быть! Давно?

— За неделю не выкурила ни одной сигареты. А отыграться могу только на тебе.

Она собрала со стола обрывки письма Пьера, нажала на педаль и бросила их в мусорное ведро. Шоколада не оказалось, пришлось пить кофе с молоком.

— Почему ты мне не сказала?