Сегамегадрайв - Сергей Дедович

Лука Гурич был дорогой художник с собственной галереей и кинопродакшеном. Он был из тех москвичей, кого природа щедро одарила деньгами. Эти большие, успешные люди, у которых всё правильно. Постоянно улыбающиеся, чинно шествующие к прожиточному максимуму люди, у которых всё под контролем до самой смерти. Они скупают картины, здания, особняки, реставрируют их, продают дороже. Как в 'Disco Elysium': я настолько богат, что рядом со мной искривляется пространство. Дальше есть те, у кого деньги перетекают во власть. Эти уже не улыбаются. Власть давит. Накладывает какую-то непомерную ответственность.

Мне нравилось, что в Москве люди не стесняются говорить про деньги — в отличие от Петербурга и Нижнего Новгорода. За пределами Москвы люди боятся говорить о деньгах и успехе. А зря. Это болезнь самозванца, и она отравляет ментальность.

Нам с Лукой Гуричем устроили встречу в его мастерской — просторном, залитом естественным светом помещении. С Лукой была Агата Лепнина, художница и основатель первого в России мета-чего-то-там, длинноногая золотопуговицая красотка. Они рассказали мне про свою новую идею — проект «Наставление».

Идея была следующей. Человека испортили рабство, эпоха Возрождения и крайняя религиозность. Всё это убило в человеке поиск и оставило только анализ. Математика и формы, работа с тем, что есть, без поиска нового — так эмпатия ИИ скоро будет развита больше, чем у человека. То, что я знал о людях, делало эту теорию вполне правдоподобной.

Искусство эпохи Возрождения выглядит здорово: красиво, потно, много бухла и секса. Но сегодня каждый третий невъебаться Да Винчи. Все на всё клеят ярлыки и смотрят на мир через их систему — вместо того, чтобы быть. Кто вообще убедил людей, что они человеки? Кто этот хитрюга? Люди воспринимают себя с точки зрения человека. А если быть не в состоянии анализа, а не поиска, то можно и не чувствовать себя человеком. И эта неизвестность даёт способность делать то, чего ещё не было.

Идея мне понравилась, и я знал, как её реализовать. Я сказал Луке и Агате, что это проект на полгода, и в месяц я хочу получать сотку. Агата ответила, что это выше средней зарплаты в Москве. Мы все прекрасно знали, что это не так, но Агата не знала, что я об этом знаю. Я дал ей понять, что знаю. Так что мы сошлись на сотне в месяц. Но договорились, что поскольку они нашли ещё не все деньги на проект — а это двадцать мультов, — то поначалу мне будут платить в месяц семьдесят тысяч. Подписали договор. Через сутки деньги пришли. Я ничего не делал месяц. Деньги пришли ещё раз. Я даже не отрывался от прочих дел. Что нужно было сделать в Петербурге, чтобы такой малой ценой стать обладателем зарплаты выше среднего, я даже представить боюсь. Вот только в итоге Лука и Агата не нашли двадцать мультов, и проект закрыли.

Потом мне предложили огромный проект, связанный с Зурабом Церетели. А это ужас. Его автобусные остановки в Абхазии — просто расстреляйте из пушки это мозаичное говно. А эта «Слеза» в Нью-Йорке, посвящённая жертвам одиннадцатого сентября? Это же памятник мокрой щёлке. Как вообще можно было это сделать? Две его работы признаны самыми отвратительными в мире. Это тоже успех. Хотя одна из его работ мне нравится. Монолит на станции метро «Белорусская» с цитатами грузинских поэтов.

Сын президента Российской академии художеств приходил в музей Церетели в Москве и говорил, что ему там очень нравится. Как это может нравиться? Куратор проекта написала мне: Не хочется сесть в лужу перед Церетели. А я всё про него знаю: он самый лужа-сидящий художник семи измерений. Перед ним сесть в лужу — это вообще ничего не сделать.

* * *

Я в гейм-студии Землемера недалеко от бывшего Института пчеловодства. Землемер действительно несопливо так разросся: несколько залов специалистов, и неизвестно сколько ещё на аутсорсе. Меня встречает Некий, и его не узнать: где же тот петербургский спид-джанки, с горделивым трепетом мрачного романтизма грезящий о вечных двигателях — теперь это высококвалифицированный московский хипстер, потеющий негрони и аперолем, и в его ботинках я вижу своё небритое отражение высочайшей детализации.

Некий и Землемер приводят меня в тестовую комнату, дают мне очки и перчатки виртуальной реальности. А я не знал, что игра будет в виртуальной реальности, это кое-что меняет. Землемер говорит: Напоминаю, это всё ещё прототип, и полного опыта игры, каким он будет в итоге, ты не получишь, для этого нам не хватает ещё нескольких технологий, которые, впрочем, скоро подвезут, я расскажу о них позже, а кроме того, некоторые фрагменты игры будут перемотаны, иначе проходить её тебе пришлось бы дольше, чем ты пока можешь себе позволить.

Я киваю, надеваю шлем и перчатки, игру запускают, и я попадаю в совершенно белое пространство. Никаких указаний или интерфейса, ноль звуков. Однако при моей попытке посмотреть в стороны белое пространство становится немного розовым слева и немного голубым справа. Когда, используя перчатку, я беру и притягиваю к себе пространство слева или справа, розовый и голубой цвета немного сгущаются, когда отпускаю — снова растворяются в белом. Я вспоминаю чистилище из бэд-трипа, когда я должен был выбрать, родиться мальчиком или девочкой. Выходит, Землемер тоже там был. В несколько движений я вытягиваю из белого пространства голубой цвет, он густеет до чёрного, сжимается шум околоплодных вод, среди чёрного появляется свет, и я рождаюсь мальчиком, вижу хорошо прорисованных акушера, мать и отца. Я почти ничего не могу делать — только наблюдать кат-сцену моих первых минут жизни от первого лица.

Время игры проматывается — вспышка — и я становлюсь подросшим ребёнком, я вижу своё тело, я могу посмотреть в зеркало в моей комнате, я вижу на кухне игровую мать, нахожу в доме пса. Могу передвигаться по дому или выйти во двор, где дети играют на площадке в чём-то знакомых, но всё же новых форм. Я прохожу в соседний двор и вижу ещё одну детскую площадку и детей — немного другую и немного других. Вижу проезжую часть между домов, где проносятся машины.

Вспышка — мой персонаж заметно старше, я