Кокаиновые ночи - Джеймс Грэм Баллард

– Время оставаться и время уезжать.– Он пожал плечами, словно безропотно принимая собственные доводы.– У меня есть недвижимость в жилищном комплексе Костасоль, несколько бунгало, которые я сдаю на лето. Я решил оставить одно себе.

– Костасоль? Там очень тихо…

– Верно. Почти как на кладбище. Но это самое то, что мне нужно. Система охраны там лучше, чем где бы то ни было на побережье.

Сэнджер открыл окно и прислушался к вечернему шуму Эстрелья-де-Мар, словно политический лидер в изгнании, обреченный жить на своей надежно охраняемой вилле в обществе одних лишь книг.

– Не скажу, – добавил он, – что меня выживают отсюда, но мне хочется более спокойной жизни.

– У вас будет там практика? Или людям, живущим в пуэбло, психиатр уже не поможет?

– Это немного несправедливо.– Сэнджер подождал, пока я вернусь в кресло.– Никто даже не задумался бы о выходе на пенсию, если бы дремать на солнце было запрещено.

Я сделал глоток тепловатой воды и подумал о бодрящем виски Фрэнка.

– Строго говоря, доктор, мало кто из обитателей Костасоль – пенсионеры. В большинстве своем это люди сорока-пятидесяти лет.

– В наши дни все идет быстрее. Будущее кидается к нам, как теннисист, стремящийся отбить мяч у самой сетки. Люди новых профессий достигают пика активности еще до сорока. В общем, в Костасоль у меня будет достаточно пациентов. Имеет смысл перебраться туда прямо сейчас, потому что здесь пациенты перевелись.

– Выходит, жители Эстрелья-де-Мар крепче здоровьем? Мало конфликтов, нет психических стрессов?

– Очень мало. Они слишком увлечены своими театральными клубами и хорами. Чтобы по-настоящему проникнуться жалостью к самому себе, нужна уйма свободного времени. Здесь даже воздух какой-то особенный, – впрочем, я не имею в виду вашего дельтапланериста.

– А Бобби Кроуфорд?

Сэнджер стал разглядывать воду в стакане, словно пытаясь увидеть на ее поверхности свое отражение.

– Кроуфорд, как вы могли заметить, интересный человек. Немного опасный – но сам он этого не осознает. Он тормошит и будоражит людей, пусть даже иногда используя их. Но в целом он благо. Он вдохнул жизнь в Эстрелья-де-Мар, хотя многие не в силах за ним угнаться. Некоторым приходится отступать на обочину.

– Некоторым вроде Биби Янсен?

Сэнджер отвернулся и стал рассматривать внутренний дворик, где возле пруда ждало неизвестно кого раскладное кресло-шезлонг. Я догадался, что молодая шведка нежилась в нем на солнце под печальным и задумчивым взглядом психиатра. Стоило мне упомянуть имя девушки, как он, казалось, погрузился в легкий транс, вспоминая лучшие времена.

– Биби… Я очень любил ее. До того как ее взяли к себе Холлингеры, она часто звонила в дверь и просила разрешения побыть со мной. Я лечил ее от пристрастия то к одному наркотику, то к другому и всегда позволял пожить у меня. Это был шанс отучить ее от всего, что разрушает сознание. Она знала, что все эти пляжные бары – для нее слишком большое искушение. Но Кроуфорд и его друзья то и дело проверяли ее на прочность, словно она новоиспеченная Пиаф или Билли Холидей, чей громадный талант осилит все. А она была не такая, крайне уязвимая.

– Кажется, ее любили все. Это чувствовалось в день похорон.

– В день похорон? – Сэнджер встрепенулся, вернувшись в настоящее, его взгляд утратил мечтательное выражение.– Андерсон был просто не в себе. Милый мальчик, в прошлом один из последних хиппи, который понял, что он талантливый механик. Она напоминала ему его юность, путешествия с рюкзаком по Непалу. Он хотел, чтобы Биби оставалась ребенком, живущим на пляже, как цыганка.

– Он думал, что ей подходит такой стиль жизни. Возможно, миру не обойтись без разочарованных и потерявших веру в себя, вроде Андерсона. Между прочим, он думает, что вы были отцом ее ребенка.

Сэнджер пригладил свои серебристые волосы тыльной стороной руки.

– Так считают все в Эстрелья-де-Мар. Я пытался защитить ее, но мы никогда не были любовниками. Как это ни грустно, даже не помню, чтобы я хоть раз прикасался к ней.

– Говорят, вы спите со своими пациентками.

– Но мистер Прентис…– Сэнджера, казалось, удивила моя наивность.– Мои пациенты – это мои друзья. Я приехал сюда шесть лет назад, когда умерла жена. Женщины обращались ко мне за помощью. Они пили, пристрастились к снотворному, но не могли заснуть по ночам. Некоторые из них погрузились на самое дно невыносимой скуки. Я нырял за ними и выводил обратно, пытаясь придать их жизни какой-то смысл. С одной или двумя из них меня связывали интимные отношения. Для других, например для Биби и племянницы Холлингеров, я был не более чем помощником и советчиком.

– Анна Холлингер? – Я невольно поморщился, точно от боли, вспомнив выгоревшую дотла спальню.– Вы не отучили ее от наркотиков, она сидела на героине.

– Отнюдь нет.– Сэнджер заговорил резко, словно решив поставить на место невежественного подчиненного.– Она полностью отвыкла от наркотиков.Ее выздоровление стало одним из немногих успехов клиники, уверяю вас.

– Доктор, она кололась во время пожара. Ее нашли в ванной с иглой в руке.

Сэнджер всплеснул белыми руками, чтобы заставить меня замолчать.

– Мистер Прентис, вы торопитесь с выводами. У Анны Холлингер был диабет. Она делала себе укол инсулина, а не героина. Смерть – достаточная трагедия, не стоит еще и чернить усопшую…

– Простите. Почему-то я принял это на веру. Мы с Кабрерой и Полой Гамильтон побывали в доме Холлингеров. Она предположила, что у Энн случился рецидив.

– Доктор Гамильтон больше не лечила ее. Они охладели друг к другу, уж и не знаю почему. Диабет у Анны нашли в Лондоне полгода назад.– Сэнджер хмуро посмотрел на солнце, садившееся над крошечным садом с пустым бассейном, похожим на затонувший алтарь.– После всего что она вынесла, ей выпало умереть вместе с Биби в таком бессмысленном пожаре. До сих пор трудно в это поверить.

– И еще труднее поверить, что за этим стоял Фрэнк?

– Просто невозможно.– Сэнджер заговорил сдержанно, ровным голосом, внимательно наблюдая за моей реакцией.– Фрэнк – последний во всей Эстрелья-де-Мар, кто мог бы поджечь дом Холлингеров. Ему нравились разного рода двусмысленности, скептические сентенции, коварные и неразрешимые вопросы. Поджог – это решительный поступок, разом прекращающий любого рода дискуссии. Я хорошо знал Фрэнка, когда-то мы вместе играли в бридж в клубе «Наутико». Скажите, Фрэнк в детстве не страдал клептоманией?

Я помедлил с ответом, но Сэнджер явно задал мне этот вопрос без всякого умысла, и я проникся к нему едва ли не теплотой.

– Наша мать умерла, когда мы были еще детьми. Это лишило нас… семьи. Фрэнк был просто в отчаянии.

– Так значит, он крал?

– Его кражи объединили нас. Я прикрывал его и пытался брать вину на себя. Впрочем, это было неважно, отец редко нас наказывал.