Приглашенная - Юрий Милославский

– Точно так.

– Очень хорошо, г-н Усов. Это хорошо, потому что теперь мы с вами знаем, что искомую справку мы должны испросить от кураторской группы. Но этого, боюсь, и очень мало, потому что каждый член кураторской группы совершенно независимо отбирает себе подопечных, а в дальнейшем, если этот подопечный признается достойным (одобряется) и становится стипендиатом этого Фонда, точно так же совершенно независимо, по своему усмотрению избирает наиболее подходящие пути к продолжению своей опеки. Мы говорим о приватности, г-н Усов. В том смысле, что мы с вами не можем спросить, кто из кураторов опекает эту lady artist. И даже узнав это, мы не могли бы задать куратору интересующий вопрос, что за фотографию он передал своей подопечной. Если бы она, эта подопечная, совершила какой-то проступок, связанный с той частью ее деятельности, которая имеет отношение к Фонду, вы могли бы обратиться к судебным властям. Но и в этом случае у вас не было бы гарантии, что вы добьетесь желаемого. А почему бы вам просто не попросить эту lady artist скопировать эту дорогую для вас фотографию? Вы, конечно, оплатили бы ее расходы.

Суть моего ответа заключалась в том, что фотографии, возможно, уже нет, а есть картина, портрет, в основу которого положена эта фотография.

– Вы думаете – она уничтожена?! Или возвращена тому куратору, от которого прежде была получена?

Я признался, что никакими сведениями об этом не располагаю.

– А что же картина? Разве нельзя каким-то образом скопировать ее фрагмент?

Мне пришлось пояснить, что на эту мною просьбу последовал категорический отказ. Но т. к. и предполагаемая фотография, равно и сама картина, фактически принадлежат Фонду, я именно рассчитывал, что от Фонда и могут быть получены необходимые разрешения.

Слушая меня, г-жа Хэрбс приготовила две белых кружки с цветными эмблемками бейсбольного клуба Yаnkees и, опустив туда по мешочку довольно дорогого цветочного чаю, до половины наполнила их горячей водой из минуту назад закипевшего чайника.

– А вы не настроены рассказать мне больше, г-н Усов? – спросила она, не отзываясь прямо на мои слова. И я не ощутил в ее вопросе попытки уклониться, какой-либо сыщицкой или врачебной назойливости или хамского любопытства. Напротив. Дежурный куратор превосходила меня возрастом всего-то лет на двенадцать, а значит, годилась мне в старшие сестры, хотя бы двоюродные, и у нее было все то, чего не было у меня, – а у меня здесь была только она одна. Признаться, родственников я никогда не ценил; разве только дядю Сережу с его бесчисленными медалями и, пожалуй, – гостеприимную тетушку Ксению из города Грайворон. Зато теперь и у меня будет кого спросить и с кем поделиться. Мы пили чай со старшей сестрой и вели разговор о моих делах – пускай очень сложных и запутанных, но все же удобообозримых.

Какова бы ни была степень моей увлеченности разговором с дежурным куратором Фонда, я все же не мог не поразиться тому, что г-жа Хэрбс в состоянии потратить на одного-единственного посетителя столь значительную долю своего рабочего дня и даже выйти за его пределы: мы беседовали никак не менее двух часов.

– Мне совестно занимать вас так долго, – сколько-то раз повторил я, но от меня лишь добродушно отмахивались.

За неплотно притворенными дверьми в ее кабинет, где ничто не привлекло к себе моего внимания, на всем протяжении нашей беседы не раздалось ни единого звука. Никто не прошел мимо, никто не произнес хотя бы словцо.

Я решился указать г-же Хэрбс на совершенную безлюдность и безмолвие в коридоре. Мне было отвечено, что в «Прометеевском Фонде» принимают посетителей только по предварительной договоренности. Что же касается шума, то работникам Фонда при использовании как служебной, так и персональной аппаратуры связи не дозволяется включать аудиосигнализацию. Посетители, в свою очередь, также призваны к сотрудничеству и должны учитывать, что с целью сохранения тишины их сотовые устройства в пределах помещений, занимаемых Фондом, экранируются и потому неприменимы. И, наконец, отраслевые кураторы с их помощниками (так г-жа Хэрбс называла своих коллег) по большей части занимаются своими делами и своими подопечными «на местности» и не обязаны рассиживаться по кабинетам. Совещания между кураторами чаще проводятся по телефону или по электронному «селектору»…

– …И завтра с утра мы посоветуемся, как нам лучше всего помочь вам, г-н Усов. Откладывать нечего. Совсем скоро у вас появится личный куратор – и тогда все пойдет на лад.

На вопрос, а не согласилась бы г-жа Хэрбс взять мое дело на себя, мне дали понять, что подобное, при всем обоюдном желании, невозможно, так как вступает в противоречие с распределением обязанностей в этом Фонде (постоянно произнося данное сочетание слов, г-жа Хэрбс делала логический упор на указательном местоимении).

Этому пояснению дежурного куратора предшествовало главное в нашем разговоре, о чем я не вижу необходимости распространяться, находя пересказ частностей совершенно излишним. K тому же мне пришлось бы во многом повторяться. Да и все равно: я не смог бы удовлетворительно воспроизвести мною произнесенное в письменном виде и не очень-то помню, в каких именно словах выразилось то, что было тогда произнесено, поскольку аудиозапись, которую я старался вести постоянно, в помещениях Фонда оказалась невозможной (см. выше).

Проще говоря, каким-то небывалым, немыслимым образом я оказался способен сообщить г-же Хэрбс, что же произошло между мной и Сашкой.

Я называю произошедшее небывалым, потому что никогда прежде, от самого детства и по сей день, у меня не получалось как следует передать ни самому себе, ни тем паче другим, что со мной происходит.

Для меня было и остается непреодолимо трудной задачей пускай хоть мало-мальски вразумительно ответить на обычный вопрос: напр., как я себя чувствую и не болит ли у меня чего? Не зная, что сказать, я начинал мямлить, бормотать невнятицу и этим своим недостатком немало раздражал и огорчал сперва родителей, а потом – мою покойную жену Катю.

Но в нашей беседе с г-жой Хэрбс все было иначе. В ней присутствовали не только уже известные читателю прокушенная мякоть между большим и указательным пальцами или неусыпный кинотеатр в горле, но и многое такое, что иначе не вошло бы в эти записки. Так, например, мне удалось растолковать дежурному куратору особенности освещения нескольких мокрых и не до конца развернутых листьев, принадлежащих лозе декоративного винограда, которая под воздействием ветра и дождя частично выпросталась из общего шпалерного переплетения. Упомянутые особенности вызывались тем, что источников света было два: один неподвижный и более яркий, но зато достаточно удаленный – от исправного фонаря на столбе, установленном в аллее, а другой, совсем близкий, но мерцающий и слабый, – от грозящей вот-вот перегореть электрической лампочки без абажура, подвешенной на проволоке, протянутой здесь к празднику Первого мая, да так и не убранной. Этот последний источник света также находился в движении, но, разумеется, амплитуда его колебаний отличалась от той, что была усвоена виноградной лозой. Вся шпалера в целом имела своим основанием сколоченные «в ромбик» частые рейки. Они, в свою очередь, образовывали собой переднюю стенку павильона, где 5 мая, т. е. на День печати, ежегодно проводились книжные ярмарки.