Белые зубы - Зэди Смит

— А что мне оставалось? Сказал: «Привет, мальчики. Поздоровайтесь с мисс Берт-Джонс».

— А они?

— Поздоровались.

— А ты?

— Арчибальд, неужели ты думаешь, что я не смогу сам все рассказать, без этих тупых вопросов?

— ЯИЧНИЦА С КАРТОШКОЙ, БОБАМИ, ПОМИДОРАМИ И ГРИБАМИ!

— Сэм, твое.

— Чудовищное оскорбление. Я никогда не заказываю томаты. Не желаю есть жалкие мятые помидорины, сначала обваренные, а потом зажаренные до смерти.

— И не мое. Я просил омлет.

— И не мое тоже. Итак, мне позволено будет продолжить?

— Да-да, я слушаю.

— Я посмотрел на своих сыновей, Арчи… своих красивых мальчиков… и мое сердце раскололось, нет, хуже — разбилось вдребезги. Разлетелось на множество мелких осколков, и каждый нанес мне смертельную рану. Меня преследует мысль: как я могу чему-то научить сыновей, указать им правильный путь, когда сам потерял ориентиры?

— Мне кажется, — запинаясь, начал Арчи, — что дело в женщине. Если ты не знаешь, что с ней делать, то… давай подбросим монетку: орел — остаешься, решка — бросаешь ее; по крайней мере, тогда…

Самад хрястнул по столу здоровым кулаком.

— К черту монетку! Слишком поздно. Ясно тебе? Что сделано, то сделано. Я уже одной ногой в аду, теперь для меня это очевидно. Поэтому я должен приложить все усилия, чтобы спасти своих сыновей. Мне предстоит выбор, моральный выбор. — Самад понизил голос, и прежде, чем он продолжил, Арчи понял, куда он клонит. — Тебе тоже довелось сделать трудный выбор, Арчи, — много лет тому назад. И пусть ты это удачно скрываешь, я знаю, ты не забыл, каково тебе пришлось. Доказательство тому — осколок пули, сидящий в твоей ноге. Ты с ним дрался. И победил. Я помню об этом. Я всегда восхищался твоим поступком, Арчибальд.

Арчи уставился в пол.

— Давай не будем…

— Поверь, мне не доставляет никакого удовольствия вытаскивать на свет божий столь малоприятное тебе воспоминание. Просто я хочу, чтобы ты почувствовал себя на моем месте. Как прежде, меня мучает вопрос: в каком мире должны расти мои сыновья? Тогда ночью ты попытался с ним разделаться. Настал мой черед.

Арчи, понимавший в речах Самада не больше, чем сорок лет назад, повертел в руках зубочистку.

— А почему ты просто не перестанешь, э-э, встречаться с ней?

— Я пытаюсь… пытаюсь.

— Тебе с ней хорошо?

— Строго говоря, мы не… то есть я хочу сказать, да, нам чудесно, но никакого разврата — мы просто целуемся, обнимаемся.

— Разве вы не…

— В прямом смысле — нет.

— Но все-таки…

— Арчибальд, тебя волнуют мои сыновья или моя сперма?

— Сыновья, — сказал Арчи. — Конечно, сыновья!

— Видишь ли, Арчи, в них есть мятежный дух. Пока он еще в зародыше, но скоро разовьется. Говорю тебе, я не понимаю, что происходит с нашими детьми в этой стране. Куда ни глянь, повсюду одно и то же. Неделю назад застукали сына Зинат, он курил марихуану. Словно ямаец какой!

Брови Арчи поползли вверх.

— О, я не хотел никого обидеть, Арчибальд.

— Проехали, приятель. Но не суди, не попробовав. Я вот женился на ямайской девчонке, и артрит как рукой сняло. Но это так, к слову пришлось. Продолжай.

— Хорошо. Взять хотя бы сестер Алсаны: их дети — просто чума. В мечеть не ходят, не молятся, чудно говорят, чудно одеваются, едят всякую дрянь, путаются аллах знает с кем. Никакого уважения к традициям. Это принято называть ассимиляцией, а по-моему, это разложение. Разложение, и больше ничего!

Не зная, что сказать, Арчи попытался изобразить шок или на худой конец отвращение. Арчи нравилось, когда жизнь у людей текла гладко. Здорово, знаете ли, когда все живут друг с дружкой в мире и согласии.

— ЯИЧНИЦА С КАРТОШКОЙ, БОБАМИ И ГРИБАМИ! ОМЛЕТ С ГРИБАМИ!

Самад вскинул руку и повернулся к стойке.

— Абдул-Микки! — дурашливо пропищал он, растягивая звуки в подражание кокни. — Эй, голова, сюда, пожалуйста!

Глянув на Самада, Микки навалился на стойку и вытер нос фартуком.

— Не валяйте дурака. У нас самообслуживание, джентльмены. Здесь вам, на фиг, не «Вальдорф».

— Я схожу. — Арчи вскочил с места.

— Как он? — передавая ему тарелки, тихо спросил Микки.

Арчи помрачнел.

— Не знаю. Снова насчет традиции беспокоится. Боится за сыновей. В наше время ребятам их возраста легко сбиться с пути. Даже не знаю, что ему сказать.

— Тут и говорить нечего. — Микки покачал головой. — Сам через это прошел. Глянь-ка на моего мелкого, Абдул-Джимми. Стырил какие-то чертовы эмблемки с «фольксвагенов», на следующей неделе пойдем в суд для малолетних. Я ему говорю: ты дурак или где? Смысл-то какой? Ну и угнал бы саму машину, если уж руки чешутся. Зачем тебе они? А он мне несет про каких-то чертовых «Бити Бойз»[51]и прочую хренотень. Ага, говорю, доберусь до них — головы поотрываю, можешь не сомневаться. Никакого уважения к традициям, никакой морали — беда.

Арчи кивнул и взял стопку салфеток, чтобы нести горячие тарелки.

— Если хочешь мой совет — а клиенты, так уж повелось в забегаловках, должны прислушиваться к советам хозяина, — скажи Самаду, что у него есть два варианта. Либо отослать их обратно на родину, в эту свою Индию…

— Бангладеш, — поправил Арчи, стащив у Самада ломтик жареной картошки.

— Да какая, хрен, разница. Пусть шлет их обратно, там они будут расти как надо, среди дедушек и бабушек, впитывать культуру, и вырастут со всеми полагающимися принципами. Либо — минуточку — КАРТОШКА, БОБЫ И ГРИБЫ В ТЕСТЕ! ДВЕ ПОРЦИИ!

Дензель и Кларенс медленно, бочком, поплелись к дымящимся тарелкам.

— Тесто какое-то странное, — сказал Кларенс.

— Травануть нас хочет, — сказал Дензель.

— Грибочки подозрительные — сказал Кларенс.

— Хорошим людям норовит подсунуть дьявольскую заразу, — сказал Дензель.

Микки шлепнул Дензеля по руке лопаткой.

— Ой, братцы-кролики. Новенького решили попробовать, а?

— Либо что? — настаивал Арчи.

— Хочет, чтоб мы копыта откинули. А ведь мы старенькие, беззащитные, — бормотал Дензель, вместе с Кларенсом унося тарелки в свой угол.

— Черт бы побрал эту парочку. За кремацию жаба душит деньгу выложить, вот и живы пока.