Шкура - Курцио Малапарте

– You bastard, – процедил сквозь зубы сержант.

– Дайте мне стакан, – сказал я громко, – я тоже хочу выпить за здоровье этого счастливчика.

Сержант протянул мне полный до краев стакан, я поднял его и сказал:

– Пью за твое здоровье, за здоровье твоих близких, за всех тех, кто придет на летное поле встречать тебя. Здоровье твоей семьи!

– Thank you, – сказал, улыбаясь, раненый, – и за здоровье Мэри тоже.

– Выпьем все и за здоровье Мэри, – сказал сержант. И, повернувшись к негру, приказал: – Давай остальные бутылки.

– Ох, нет, ох, нет! – заверещал негр. – Если хотите вина, идите добудьте сами. Ох, нет, ох, нет!

– И тебе не стыдно отказывать в вине раненому товарищу? Дай сюда, – сказал сержант жестким голосом, вытаскивая по одной бутылки с вином и передавая их своим.

Все достали из вещмешков стаканы, наполнили их вином и подняли.

– За здоровье твоей красивой, милой, твоей молоденькой Мэри, – сказал сержант, и все выпили за здоровье красивой, милой и молоденькой Мэри.

– Я тоже хочу выпить за здоровье Мэри, – сказал негр.

– Конечно, – сказал сержант, – а потом споешь в честь Фреда. Знаешь, почему ты споешь в честь Фреда? Потому что Фред через два дня улетает в Америку.

– Ого! – воскликнул негр и выкатил глаза.

– А знаешь, кто будет встречать его на летном поле? Скажи ему, Фред, – добавил сержант, обернувшись к раненому.

– Мама, папа, – сказал слабым голосом Фред, – и мой брат Боб… – он запнулся и слегка побледнел.

– … твой брат Боб… – сказал сержант.

Раненый молчал, он тяжело дышал. Потом сказал:

– … моя сестра Дороти, тетя Элеонора… – и замолчал.

– … и Мэри… – сказал сержант.

Раненый согласно кивнул головой и, медленно закрыв глаза, улыбнулся.

– А что бы ты делал, – сказал сержант, обращаясь к негру, – будь ты тетя Элеонора? Ты, конечно же, пошел бы встречать Фреда на аэродром, не так ли?

– О-хо! – сказал негр. – Тетя Элеонора? Да я не тетя Элеонора!

– Как? Ты не тетя Элеонора? – сказал угрожающе сержант, делая странные знаки губами.

– I’m not Aunt Leonor![211]– сказал негр плачущим голосом.

– Yes! You are Aunt Leonor![212]– сказал сержант, сжав кулаки.

– No, I’m not! – сказал негр, мотая головой.

– Да, да! Ты тетя Элеонора! – сказал, смеясь, раненый.

– Oh, yes! Конечно, я тетя Элеонора, – сказал негр, подняв глаза к небу.

– Of course, you are Аunt Leonor! – сказал сержант. – You are a very charming old lady! Look, boys! Смотрите, парни! Не правда ли, эта пожилая милая дама и есть тетя Элеонора?

– Of course, – сказали остальные, – he’s a very charming old lady![213]

– Look at the boy, – сказал сержант, – посмотрите на Фреда.

Раненый смотрел на негра напряженным взглядом и улыбался. Он казался счастливым. Румянец освещал его лоб, крупные капли пота оставляли следы на лице.

– Мучается, – сказал тихо сержант, с силой сжимая мне руку.

– Нет, не мучается, – сказал я.

– Он умирает, не видите, он умирает? – сказал сержант упавшим голосом.

– Он умирает спокойно, без мучений, – сказал я.

– You bastard, – сказал сержант с ненавистью.

В тот момент Фред издал стон и попытался подняться на локтях. Он стал очень бледным, краска смерти сошла неожиданно на его лоб, глаза потухли.

Все молчали, негр молчал тоже и смотрел на раненого с испугом.

Пушки глухо бухали внизу за холмами. Я увидел, как черный ветер бродит по оливам, окрашивая печальной тенью ветки, камни, кусты. Я увидел черный ветер, услыхал его черный голос и содрогнулся.

– Умирает, он умирает! – сказал сержант, сжав кулаки.

Раненый упал на спину, приоткрыл глаза и посмотрел вокруг, улыбаясь.

– Мне холодно, – сказал он.

Пошел мелкий холодный дождик, он с мягким шепотом падал на листья олив.

Я снял шинель и обернул ею ноги раненого. Сержант тоже снял шинель и накрыл ему грудь и плечи.

– Тебе лучше? Еще холодно? – спросил сержант.

– Спасибо, мне лучше, – ответил раненый, благодаря нас улыбкой.

– Пой! – сказал сержант негру.

– Ой, нет, – сказал негр, – я боюсь.

– Пой! – крикнул сержант, подняв кулаки.

Негр отступил назад, но сержант схватил его за руку:

– А, не хочешь петь? – сказал он. – Не будешь петь – убью!

Негр сел на землю и стал петь. То была грустная песня, плач больного негра: он сидит на берегу реки под белым снегопадом из хлопковых снежинок.

Раненый застонал, слезы потекли по лицу.

– Shut up! – крикнул сержант негру.

Негр замолчал и уставился на сержанта глазами обиженного пса.

– Мне не нравится твоя песня, – сказал сержант, – больно она грустная и ни о чем. Давай другую.

– But… – сказал негр, – that’s a marvelous song![214]

– А я тебе говорю, ты ничего не понимаешь! – крикнул сержант. – Посмотри на Муссолини, даже Муссолини не нравится твоя песня, – и показал пальцем на меня.

Все засмеялись, раненый повернул голову и удивленно посмотрел на меня.

– Внимание! – крикнул сержант. – Пусть говорит Муссолини. Go on, Mussolini!

Раненый смеялся, он был счастлив. Все тесно стали возле меня, а негр сказал:

– You’re not Mussolini. Mussolini is fat. He’s an old man. You’re not Mussolini[215].

– А-а, ты думаешь, я не Муссолини? – сказал я. – Смотри!

Я расставил ноги, упер руки в бока, покачал бедрами, отбросил голову назад, надул щеки и, выпятив вперед подбородок, отвесил губы и крикнул:

– Чернорубашечники всей Италии! Война, которую мы со славой проиграли, наконец выиграна. Наши любимые враги, откликнувшись на призыв всего итальянского народа, все-таки высадились в Италии, чтобы помочь нам побить наших ненавистных союзников немцев. Черные рубашки всей Италии, да здравствует Америка!