Тайна, не скрытая никем - Элис Манро

=Дорогая мизз Тернаби!

Я был в отлучке, а когда вернулся, нашел оба Ваших письма. И открыл их не в том порядке, хотя это на самом деле совершенно не важно.

Моя мать умерла. Я ездил «домой», в Канаду, на похороны. Там сейчас холодно, осень. Многое изменилось. Я сам не знаю, зачем пишу все это Вам. Мы с Вами совершенно явно не поладили с первых же строк. Но даже не получи я Ваше второе письмо, с объяснениями, думаю, я странным образом обрадовался бы, получив первое. Я написал заносчиво, пытаясь Вас уколоть, и Вы ответили абсолютно тем же. Эта заносчивость, желание уколоть и готовность обидеться кажутся мне смутно знакомыми. Рискну ли навлечь на себя Ваш гербоносный гнев, предположив, что, возможно, мы все же в некотором роде не чужие друг другу?

В этой стране я не чувствую опоры под ногами. Я восхищаюсь своей женой и ее кружком театральных деятелей, их пылом, прямотой и преданностью театру, их надеждой приложить свои таланты к улучшению этого мира. (Впрочем, признаюсь, порой мне кажется, что надежд и пыла у них несколько больше, чем таланта.) Но я никогда не смогу стать одним из них. Надо сказать, что они поняли это раньше меня. Должно быть, исключительно потому, что мозги у меня сейчас как вата после чудовищно длинного перелета, я сумел признать этот факт и теперь пишу о нем Вам, человеку, у которого достаточно собственных забот и который совершенно справедливо указал, что не собирается брать на себя еще и мои. Пожалуй, мне бы лучше закруглиться, пока я не начал грузить Вас мусором, почерпнутым из глубин моей души. Я не буду Вас винить, если Вы даже и до этого места не дочитали…=

Гейл лежит на диване, прижимая письмо обеими руками к животу. Многое изменилось. Значит, он побывал в Уэлли. И там ему сказали, что она продала мастерскую и отправилась в кругосветное путешествие. Но ведь он должен был и раньше знать – от Клеаты? Может, и нет. Клеата была не из болтливых. И вообще, ложась в больницу – перед самым отъездом Гейл, – она сказала: «Я не хочу никого видеть, вообще ни с кем не хочу общаться, и возиться с письмами тоже не хочу. Все это лечение будет несколько… мелодраматичным».

Клеата умерла.

Гейл знала, что Клеата должна умереть. Но почему-то думала, что на время ее отсутствия вся остальная жизнь замрет и ничто не может случиться по-настоящему, пока она тут. Клеата умерла, и теперь Уилл остался один, если не считать Сэнди, от которой ему теперь, наверно, помощи ждать не приходится.

В дверь стучат. Гейл в ужасе вскакивает, ища глазами платок – закрыть волосы. Это управдом, он выкликает ее фальшивое имя.

– Я только хотел сказать, что сегодня приходил человек и задавал вопросы. Он сначала спросил про мисс Тернаби, и я сказал, что она умерла. Уже сколько времени прошло. Он сказал, да неужели. Я сказал, да, а он: «Вот это странно».

– А он не сказал почему? Почему странно?

– Нет. Я сказал, она умерла в больнице и теперь в ее квартире живет американка. Я не сказал ему, откуда вы, – вы мне говорили, да я забыл. Он и сам разговаривал вроде как американец, так что, может, если б я сказал, для него это что-нибудь значило бы. Я сказал, мисс Тернаби пришло письмо, когда она уже умерла, это вы писали? Я его отослал обратно. И он сказал, да, это я его написал, но обратно не получил. Наверно, тут какая-то ошибка. Это он так сказал.

Да, соглашается Гейл, это какая-то ошибка.

– Бывает, одного человека принимают за другого, – говорит она. – Да, что-то вроде этого.