Экстаз - Рю Мураками

— Естественно, что, разве не видно? — ответил тот скрипучим голосом. — Только японец может так свободно говорить по-японски.

— Аспирина нет, но у меня есть снотворное.

— Не поможет, — ответил он, замотав головой. — Тебе когда-нибудь выбивали зубы, пока ты спал, а потом заставляли играть на флейте?

— На флейте?

— Сосать, если тебе так понятнее.

Я посмотрел на него внимательнее. Он плакал.

— Я знаю, я не должен бы распускать нюни, но если я уже не успеваю даже снять штаны — это весьма печально для японца, который так хорошо говорит по-японски… Немного аспирина мне бы помогло, я даже перестал бы, наверное, ссать в штаны, а ты говоришь, что у тебя его нет! Потому что здесь насилуют даже мужиков, отделают и не посмотрят, хоть у тебя там дерьмо, хоть кровища. Вот она, Америка! Прекрасная страна! Чего я не выношу, так это в рот. Не слишком-то весело, когда тебе пересчитывают зубы. Должно быть, им нравится заставлять тебя сосать у них, когда у тебя кровищи полон рот.

Он попросил передать ему газету, которая валялась около него, и накинул ее себе на плечи.

— Лучше держись подальше от Язаки, — сказал он, потом понурил голову и замолчал, съехал на землю и прислонился спиной к витрине ливанского ресторана.

Я зашел в кафе, где мы встречались с Язаки, присел за край стола и заказал себе кока-колу. Официантки с асимметричным лицом в этот раз не было, и заказ принял какой-то тощий парнишка, альбинос.

— Можете принести мне колу? — попросил я. Официант смерил меня долгим взглядом и рассмеялся.

— Вы знаете господина Язаки? — спросил я у него, когда он вернулся с кока-колой.

Он покачал головой и опять рассмеялся. Я тогда подумал, что это свойство альбиноса должно было как-то сказываться и на голосе, потому что смех у него тоже был какой-то неприятный и диссонирующий.

В баре находилось много людей, которые, вероятно, были приятелями альбиноса, они пили пиво, слушая хэви-метал по радиопроигрывателю. Я где-то читал, что шайки молодых парней, от силы лет двадцати, доставали местных клошаров, и вздрогнул, вспомнив о том, что сказал мне японец. Все приятели альбиноса были очень тощие, и в поведении их чувствовалось что-то женское. Громкость приемника была на минимуме, что позволяло им разговаривать вполголоса. Через какое-то время передо мной прошел довольно пожилой человек в помятом костюме.

— Это банда цыплят, которые заигрывают со старыми петухами, — объяснил он мне. В руках у него была стопка старых пожелтевших журналов «Уол стрит джорнал». — И потом, никто не предохраняется от СПИДа! Ты не находишь это прискорбным?

— Не знаю, — ответил я.

— Я иногда снимаю себе какого-нибудь, — прибавил он, подмигнув.

В уголках его глаз притаилась насмешка. В другом конце зала какая-то женщина в ярком платье из дешевой ткани и мужчина в потертом пальто шепотом о чем-то спорили. Платье на женщине было в полоску, черную, серебристую и зеленую, под мышками и на поясе ткань совершенно истерлась, ноги же были сплошь покрыты венозной сеткой и совершенно белые, какие-то неестественно бледные. Я вспомнил тело девушки, которая приходила ко мне в номер накануне, ее шелковистую кожу молочной белизны, ее спину и зад. Я почувствовал, что сердце у меня забилось чаще. «Потому что, видишь ли, с кокаином ты начинаешь в конце дня. трахаешься всю ночь и не замечаешь, как наступает утро, — пять часов, а кажется, что прошла всего минута», — говорил мне Ган. Я до сих пор не знал этого, но накануне я лизал ноги этой западной проститутки, и ей пришлось сказать мне, прежде чем я сам сообразил, сколько времени прошло. Когда трахаешься не принимая наркотиков, пусть даже немного подшофе, ты всегда можешь вспомнить потом, что делал. Так было еще с Акеми, когда я принял полтаблетки экстази, и вчера тоже, несмотря на кокаин. Я мог прокрутить в памяти все, что было, как фильм. Я помнил о том, что произошло, помнил ноги этой девицы, половинки ее ягодиц, волосы на лобке, покрытом желтоватой влагой, и в то же время, что странно, я никогда не видел себя в этих своеобразных ретроспективах. Этот мужчина, который проникал в эту женщину, держа ее за талию, этот тип, докуривающий бычок, пока ему делают минет, могли быть неизвестно кем, а вот себя, которого я знал наизусть, я почему-то не видел. Должно быть, из-за кокаина и экстази это становилось невозможно. Единственно какой-то участок моего тела и мозга сохраняли смутное воспоминание о силе возбуждения, которое я испытал, но в памяти у меня сохранились об этом лишь какие-то скудные фрагменты, и я чуть не взвыл, осознав это. Вид ног этой девицы, ее ягодиц отсылал меня к тому времени, которое отныне было для меня недоступно. Я казался себе горой отходов, в которой копошатся насекомые. Потягивая кока-колу, я постоянно рыгал, и эти отрыжки, сопровождаемые мелкой дрожью, вызванной все тем же кокаином, сильно били мне по барабанным перепонкам, отдаваясь даже в горле. Я не испытывал более никакого удовольствия, одно только тошнотворное урчание. Зад девицы неудержимо удалялся от меня, я почувствовал, как слезы наворачиваются мне на глаза, и задумался было, что же со мною будет дальше, как вдруг заметил двух мужчин: один был одет в плотный кардиган, на другом был плащ: они стояли прямо и неподвижно в конце стола, за которым расположился я.

— Здесь не занято? — спросил один из них.

Оба были примерно одного возраста. Я не знал, что делать, и промолчал.

— Мы социальные работники города Нью-Йорка, — продолжил все тот же, сунув мне под нос свое удостоверение.

Они сели за мой стол. Тот, который носил кардиган, был с бородой.

— Вы только что говорили с неким Ямой, — сказал он, медленно и как можно четче проговаривая каждое слово, чтобы я лучше понял его английский. — Мы следили за вами из машины. Вы его друг?

Я покачал головой:

— Я не знал, что его зовут Яма. Я просто проходил мимо, и он попросил у меня аспирина. Аспирина у меня не оказалось, но так как я увидел, что он японец, то решил немного поговорить с ним, — стал объяснять я.

— Все это очень досадно, — сказал другой, в плаще. — Мы работаем на муниципальную службу Нью-Йорка, бюджет небольшой, а этот Яма три дня назад сбежал из больницы. Никто не может долго продержаться на улице. В этом квартале всего где-то между пятью и двадцатью тысячами бомжей. Не слишком радужная картина. Девяносто процентов — американцы. У беженцев и иммигрантов жизнь тоже не сахар, однако они могут рассчитывать на свои общины, они помогают друг другу, и вы не встретите ни одного русского, китайского или корейского бомжа. А вот японцев — полно! И все эти японцы довольно молоды! Иногда они сбегают в Канаду или в Мексику. В основном это люди, которые проводят время на дискотеках и перебиваются случайными заработками, а потом вдруг, понимаете ли, бросают все без видимых причин, и для тех, кому не повезет быть депортированными, начинается настоящий кошмар. Они колются, мало-помалу теряют всех своих друзей и становятся психологически очень уязвимыми, до такой степени, что порой им трудно вспомнить, кто они такие. Когда такое случается с корейцами, правда, очень редко, то их сразу подбирают здешние корейские больницы или отправляют на лечение в свою страну, действует система взаимопомощи, и консульские власти очень расторопны, тогда как японская община почти ничего не предпринимает. Через неделю Ямы, вероятно, уже не будет в живых. Ты знаешь, кто такой Язаки, не так ли?