Дрожь - Якуб Малецкий

Дядя почесал голову и развел руками.

– Вот уж развлек так развлек. Но… Но зачем?

– Злой был.

– И от злости?..

– У матери все жутко болело, я взбесился, ну и по пьяни, знаешь, дядька, как это бывает…

– Знаю.

– Поплелся туда, вломился как бы…

– В костел?

– …ну и нассал. Знаю, что глупо.

Казимеж медленно кивал головой.

– Но я все равно не очень понимаю. Какая связь между костелом и тем, что у мамы все болело?

Себастьян пожал плечами и хлебнул из бутылки. Казимеж откинулся на стуле и произнес:

– Я думал, люди в твоем возрасте уже не верят в Деда Мороза, Бога и тому подобное.

– Как сказать… Не то чтобы я на сто процентов уверен, но тем не менее… Впрочем, и ты, дядька, не знаешь на сто процентов, например… Ну понимаешь, о чем я.

Дядя смотрел на него из-под кустистых бровей и ковырял языком в зубах.

– Послушай, я тебе кое-что скажу, ладно? – начал он, смотря куда-то в стену над головой Себастьяна. – Некоторое время назад я прочитал в журнале «Новая фантастика» статью о вероятности. Там было написано, что все – абсолютно все – можно предвидеть. Предположим, ты бросаешь кубик. Бросаешь и не знаешь, что выпадет, так?

Себастьян утвердительно кивнул.

– Но если бы ты мог каким-то образом рассчитать все факторы: трение, силу броска, что там еще, плотность воздуха и тому подобное, – то всегда мог бы вычислить, что выпадет. Правильно?

– Ну мог бы.

– То есть дело совсем не в случайности, а в других вещах. Просто мы не умеем точно их рассчитывать и потому не знаем, что выпадет. Так?

– Ну да.

– И вот однажды утром мне не хотелось вставать с кровати. Я стал размышлять, встану сразу или, может, через пять минут, а может, вообще не встану, понимаешь? Посмотрел на журнал, лежавший возле кровати, и вспомнил ту статью. А теперь представь, что ты сам должен принять какое-то решение. К примеру, идешь по темной дороге, и лежит пьяный мужик с чемоданом, набитым деньгами. Твои действия?

– Не знаю. А он в сознании?

– Вот именно. То, как ты поступишь, зависит от того, в сознании ли он, насколько тебе нужны деньги, видит ли тебя кто-нибудь, как прошел твой день, трезвый ли ты, болит ли что-то и так далее. Правильно?

– Угу.

– На решения человека влияют разные вещи. Значит, если бы ты умел, предположим, как-то все рассчитать, всегда можно было бы проверить, что ты сделаешь. Правильно?

– Ну вроде да.

– А если бы тебе второй раз пришлось принимать решение, и ты оказался бы в идентичных обстоятельствах, действительно идентичных, то поступил бы так же. Ты бы не выбрал другой вариант. Человек подобен механизму: в нем есть всякие вещи, воздействующие на тебя, и то, как они сложатся, определяет твое поведение. Это значит, что свободы воли не существует. А ведь свободой воли нас якобы наделил Бог. Но если ее нет, следовательно, и Бога тоже нет.

– Мне надо спокойно над этим поразмыслить, – ответил Себастьян.

– А по логике вещей… – Дядя Казик достал из кармана сигарету и крутил ее в руках. – Если бы Бог существовал, я бы кормил червей вместо твоего папы. Умирали бы не хорошие люди, а плохие.

* * *

Домашняя война Лабендовичей вспыхнула, когда Себастьян окончил школу. Выпускные экзамены он сдал лучше, чем ожидала мать. Принес аттестат. Получил среднее образование.

– И чего ты еще от меня хочешь? – спросил он, выкатывая первый ряд орудий.

– Мы ведь столько раз говорили, что ты поступишь в институт, ты хотел в строительный или экономический, уже забыл? – Мать ходила от одной стены к другой.

– Не все обязаны идти в институт, – ответил он.

– Но я не говорю обо всех. Я говорю о тебе. Ты же понимаешь, что ты способный. Математику знаешь досконально. Боишься, что не справишься? Себастьян, не дури. Ты пойдешь учиться.

– Не пойду.

– Себастьян, умоляю тебя. На что ты собираешься жить?

Объяснение, что торговля стероидами приносит ему больший доход, чем ее работа в школе, в эту минуту казалось не лучшей идеей.

– Что-нибудь придумаю, – ограничился он двумя фразами. – Пока все не так плохо.

– Боже, Себастьян, прошу тебя, хотя бы подумай. Ведь деньги есть, дедушка откладывал на твое обучение. Он так хотел, чтобы ты учился. В его времена таких возможностей не было. Ты в курсе, что твой дедушка и его брат…

– …ходили в школу в одних ботинках по очереди, да. А когда ели хлеб, натирали его маленьким кусочком колбасы для запаха. Я знаю все это наизусть. Но ведь это не моя вина.

– Что-что?

– Ну, эти ботинки и эта колбаса. Это не моя вина.

– Как ты можешь так говорить? Он так тебя любил, больше всего на свете. В гробу переворачивается от твоих слов. Он мечтал, что ты поступишь в институт. Откладывал…

Все битвы велись с использованием одних и тех же боеприпасов. Образование, будущее, работа, дедушка. Оставь меня в покое, мое дело, моя жизнь, мне это ни к чему. И так по кругу.

После года перепалок мать начала выкатывать новые орудия.

– Знаешь что? Я думала, ты сделаешь это хотя бы ради отца, – заявила она однажды в воскресенье за завтраком. – Он бы сделал ради тебя все, но какие-то подонки убили его до твоего рождения. И ты хочешь свою жизнь погубить… Не стыдно тебе? Не стыдно, Себастьян? Как можно целыми днями просиживать с этими алкашами, с этим пивасиком? Ржете, как кони, рыгаете, орете. Себастьян, возьми себя в руки, пожалуйста. Для этого мы подарили тебе жизнь?

– А мне почем знать? Я что, напрашивался?

Тогда она взрывалась. Охи, крики, слезы. Доставала фотографии отца, совала ему под нос.

Со временем он научился не реагировать: доедал, делал телевизор громче, переворачивался на другой бок или просто уходил. Между тем жизнь постепенно пропитывалась монотонностью. Дом, лавка, перекладина во дворе, гаражи, магазин, парк и ближайший кабак «У шерифа». Те же друзья, те же девушки, развлечения, по сути, тоже те же, просто иногда полегче, иногда покрепче.

Шел 1993 год. Возникли Европейский союз и Большой оркестр праздничной помощи. Началось производство малотоннажных грузовиков марки «Люблин», а на экраны кинотеатров вышел «Парк юрского периода». В Польшу приехала Мать Тереза, Билл Клинтон стал президентом США, а Иоанн Павел II получил Орден Белого орла. Себастьян Лабендович каждое утро просыпался с надеждой, что сегодня будет иначе, чем вчера, и каждый вечер ложился спать в одинаково дрянном настроении.

Бывало, в течение месяца он не отходил от дома больше, чем на километр. Мир заканчивался за многоэтажками на Броневского, а его граница с другой стороны проходила через парк и стадион клуба «Олимпия-Коло».