Этюды для левой руки - Марианна Гончарова

Мне говорят: не вздумай туда идти. Там одни идиоты. Я сразу забеспокоилась. И поняла, что мне как раз туда! Именно туда. Потому что там, где для них совершенные идиоты, для меня – обожаемые, неповторимые, штучной выделки персонажи.

Приехала по делам родителей в одну организацию. Вахтер у входа – в своей маленькой комнатке за стеклом. Резвый. Бдительный. Лысый, в больших очках и с бегающим глазом. Сбоку. На остром профиле. Как у курицы. Второй глаз закрыт бумажкой, вырезанной из обложки старой школьной тетради.

Он подносит свой профиль (на котором бегающий глаз) близко-близко к моему лицу и говорит:

– Ты пришла к кому.

Именно так говорит, утвердительно. Без вопросительной интонации. Кстати, я заметила, что сотрудники этой организации на самом деле действительно милые ответственные люди, так разговаривают все. То есть они все время только уверенно утверждают. А я, как принято в моей семье, всегда отвечаю вопросом. Так у нас принято – отвечать вопросом. Эта привычка поддерживает беседу и не дает разговору угаснуть, потому что, когда отвечаешь вопросом, на него, как правило, следует ответ.

Например, недавно:

– Вы не замужем.

– Почему? Кто вам сказал? Разве я выгляжу свободной женщиной?

– Нет, ну я же не должна знать, что вы – замужем. Я вас впервые вижу. Вы живете с родителями.

– Почему я должна жить со своими родителями? У меня что, нет своего дома?

– Нет, ну я не должна знать, что у вас есть дом и вы там живете.

Ну и так далее. И в таком диалоге мы с собеседницей составляем идеальный практически альянс, потому что наш разговор будет тянуться столько времени, сколько вопросов у меня накопилось на те утверждения, в которых абсолютно уверена моя визави.

И в тот день – вот этот вот на вахте. Вахтенный. Со сторожевой собакой он там сидит. Японский хин в попонке. Сторожевая собака, приветливая и ласковая, боится посетителей, дрожит, трусится, жмется к ногам хозяина.

Мне потом знакомая рассказывала, что этот хин там получает жалованье за охрану учреждения. Ой, я вас умоляю… Пока я там ошивалась, он сладко спал и ухом не повел, этот караульный бойцовый пес. Ну те еще люди, та еще организация. Короче, он, этот с глазом, говорит:

– Ты к кому пришла!

– А к Михаилу Гершевичу можно пройти?

– А! – отвечает радостно тот, с бумажкой на глазу. – Да-а-а! Михаил Ге-е-е-ершевич! Так он сидит на втором этаже – ты его все равно не найдешь. Иди домой. Только надень капюшон. Там снег.

– Как это? – Я в ступоре.

Мне говорили, конечно, я помню. Что там эти люди, они все… Но не настолько же!

– Вы понимаете, что мне очень надо? Он же лучший врач, так ведь? Могу ли я случайного человека вызвать к моему папе! Можно мне пройти и с ним поговорить? Показать папины бумаги, а? Может быть, он согласится со мной поехать сразу, проконсультировать? Вы понимаете, что я ехала в метель по киевской трассе, а там ремонт дороги, как всегда у нас, мне пришлось по ухабам в объезд? Какое «иди домой»?

– Ну так, – равнодушно отвечает этот с бумажкой. – Ты все равно не найдешь никого. Там очень запутанно, на втором этаже. Туда ходили уже. И не вернулись. Никто. И ты не вернешься. Ни-ког-да!

– Как это?

– А так это. Эти! Хм, эти! Они – такие люди. Они всегда теряются. Испокон веков. Теряются и ходят потом. Ходят-ходят. Блу-у-удят… По сорок лет. И ты заблудишься.