Свобода - Джонатан Франзен

Очнулась она, лишь когда все было позади, после чего в некоторой тревоге торопливо переместилась в собственную кровать. Следующее, что она помнит, — свет в окне. Слышно было, как Ричард встает и писает в туалете. Она напряглась, анализируя издаваемые им звуки, — пакует ли он вещи или вновь берется за работу. Похоже было, что он вернулся к работе! Набравшись храбрости, она вышла из своего укрытия и обнаружила его стоящим на коленях за домом, разбирающим кучу досок. Солнце неярко светило из-за мглистой пленки облаков. Перемена погоды принесла с собой рябь на поверхность озера. Не приукрашенные солнечными лучами, деревья выглядели поредевшими и какими-то пустыми.

— Доброе утро! — сказала Патти.

— Доброе, — ответил Ричард, не подымая глаз.

— Ты уже завтракал? Позавтракаем? Тебе сделать яичницу?

— Я выпил кофе, спасибо.

— Я поджарю тебе яичницу.

Он встал, уперся руками в бедра и принялся осматривать доски, по-прежнему не поднимая взгляда.

— Я привожу все в порядок, чтобы Уолтеру было легче в этом ориентироваться.

— Ясно.

— Мне понадобится пара часов, чтобы сложить вещи. Так что не обращай на меня внимания.

— Хорошо. Помощь нужна?

Он потряс головой.

— А как насчет завтрака?

На это не последовало никакой реакции.

Перед ее мысленным взором всплыл очень отчетливый, как в пауэр-пойнтовской презентации, список имен, расположенных в порядке уменьшения хорошести их носителей. Возглавлял этот список Уолтер, почти сразу за ним следовала Джессика, ниже, с большим отрывом, шли Джоуи и Ричард. В самом подвале в полном одиночестве разместилось ее собственное имя, уродливое и одинокое.

Она забрала кофе в свою комнату и слушала оттуда стук заколачиваемых гвоздей и позвякивание инструментов в ящиках. Чуть позже она рискнула спросить, не хочет ли Ричард задержаться и пообедать. Он нехотя согласился. Она была слишком напугана, чтобы ей захотелось плакать, поэтому просто поставила вариться яйца для яичного салата. Ее план, или надежда, или мечта — насколько она могла позволить себе что-то планировать или на что-то надеяться — заключались в том, что Ричард забудет о намерении уехать и этой ночью у нее вновь случится приступ лунатизма, а на следующий день между ними вновь образуется приятная недоговоренность, а следующей ночью она снова побудет лунатиком, а потом Ричард погрузит свои вещи на грузовик и уедет в Нью-Йорк, а она когда-нибудь будет вспоминать необычайно живые сны на Безымянном озере и гадать, были ли то сны или явь. Этот план (или надежда, или мечта) терпел сокрушительный крах. Новый план предполагал полное забвение событий прошлой ночи — как будто ничего и не было.

Чего новый план точно не подразумевал, так это недоеденного обеда, отброшенных в сторону джинсов и больно оттянутых трусов от купальника. При свете дня в здравом уме и твердой памяти Ричард вколачивал ее, к полному ее восторгу, в оклеенную невинными обоями стену бывшей гостиной Дороти. На стене не осталось никаких следов, и все же с тех пор это место отчетливо выделялось на стене. Оно было своеобразной точкой отсчета в бесконечно меняющейся вселенной с ее переменчивым прошлым. Это пятно молчаливо соседствовало с Патти и Уолтером на протяжении выходных, которые они впоследствии проводили здесь наедине. Это был первый настоящий секс в ее жизни. Настоящее откровение. Тут-то она и погибла, хотя на осознание этого ушло еще некоторое время.

— Итак, — сказала она, сидя на полу и упираясь затылком в то место, где только что были ее ягодицы. — Это было интересно.

Ричард вновь натянул штаны и бесцельно мерял комнату шагами.

— Если ты не против, я бы покурил в доме.

— Думаю, в данных обстоятельствах ты можешь себе это позволить.

Погода окончательно испортилось, и из всех щелей дул холодный ветер. Птицы умолкли, и озеро казалось заброшенным. Природа ждала потепления.

— Зачем тебе купальник? — спросил Ричард, прикуривая.

Патти рассмеялась:

— Я собиралась поплавать после твоего отъезда.

— Там же мороз.

— Ну немножко.

— Небольшое умерщвление плоти.

— Именно.

Холодный ветер и дым сигарет Ричарда смешивались подобно счастью и сожалению. Патти вновь начала беспричинно хихикать. Затем она придумала, чем его развеселить.

— Шахматы тебе не даются, но в остальном тебе нет равных!

— Заткнись, — сказал Ричард.

Ей не удалось распознать его интонацию, и, боясь, что он сердится, она изо всех сил старалась не смеяться. Усевшись на журнальный столик, Ричард яростно курил.

— Этого больше не будет, — сказал он.

У нее вновь вырвался смешок.

— Может, еще пару раз, а потом уж точно больше не будет.

— И к чему это приведет?

— К удовлетворению желания, и все.

— По моему опыту, все не так просто.

— Видимо, мне следует положиться на твой опыт. Своего-то у меня нет.

— Либо мы это немедленно прекращаем, либо ты уходишь от Уолтера. Поскольку второе невозможно, мы все это прекращаем.

— Или же мы можем продолжать в том же духе, а я ему ничего не скажу.

— Я так не хочу. А ты?

— Больше всего на свете он любит тебя и меня.

— И Джессику.

— Меня утешает, что она всю жизнь будет ненавидеть меня и поддерживать его, — сказала Патти. — Всегда будет на его стороне.

— Ему не это нужно. И я не собираюсь так поступать.

При мысли о Джессике Патти вновь рассмеялась. Она была очень хорошей, болезненно серьезной и чрезмерно здравомыслящей девочкой, которую возмущали беспомощность матери и жестокость брата, но это возмущение вызывало только смех. Патти очень нравилась Джессика, и она отчаянно боялась утратить ее доброе мнение о себе. Но добродетельное негодование дочери страшно ее веселило. Это отчасти помогало им находить общий язык, к тому же Джессика была слишком поглощена своей серьезностью, чтобы обижаться.

— Слушай, а ты не гей? — спросила она Ричарда.

— Уместный вопрос.

— Не знаю. Иногда бабники словно пытаются что-то доказать себе. Что-то опровергнуть. И мне кажется, что счастье Уолтера тебе важнее моего.

— Уж поверь мне. Целоваться с ним мне не хочется.

— Да нет, я понимаю. Но все-таки. Ты ведь наверняка вскоре устал бы от меня. Мне будет сорок пять, ты посмотришь на меня голую и спросишь себя: а нужно ли мне это? Вряд ли! А от Уолтера ты никогда не устанешь, потому что тебе даже целоваться с ним не хочется. Вы просто можете всегда быть вместе.

— Это уже Лоуренс какой-то, — нетерпеливо сказал Ричард.