Наследство разоренных - Киран Десаи

— Ах, все разахались! — недовольно продолжает Лола. — Ах, бедные тибетцы! Ах, изгнанники! Ах, бедный далай-лама… А гляньте на этот дворец Потала! Да далай-лама должен небо благодарить за то, что он в Индию попал. Климат лучше, еда лучше. Добрые, жирные бараньи момо…

Нони:

— Да ведь они мяса не едят!

— Кто тебе сказал? А что им еще есть? Что зеленое растет в Тибете? Да и Будда их окочурился, свининой обожравшись.

— Ситуа-ация! — тянет дядюшка Потти. — Армия — сплошь вегетарианцы, монахи мясом обжираются…

* * *

Джип грохочет между зарослей саль и пани садж, кассетный плеер поет голосом Кири Таканава, голос взлетает ввысь, к пяти макушкам Канченджанги.

Лола:

— Мне бы лучше Марию Каллас. Хоть каждый день. Старая школа! Карузо вместо Паваротти.

Джип сползает все ниже, окунается в густой тропический воздух, плывущий над рекой. Еще больше бабочек, жуков, стрекоз, мошек.

— Вот бы здесь жить, — Саи тычет в сторону правительственного санатория на песчаном берегу, в прибрежных травах беспокойной Теесты.

Снова подъем в хвойный эфир, сквозь золотую морось.

— Меток чхарп, цветочный дождь, — замечает отец Бути, щурится на небо. — Типично для Тибета: дождь и солнце. — Он подпрыгивает на очередном ухабе, ежится и поправляет под собой резиновый спасательный круг.

* * *

Учитывая бум рождаемости, правительство недавно провело закон, разрешающий надстраивать дома в Даржилинге. На один этаж! Не более. Давление массы бетона ускорило сползание города, вызвало новые оползни. Снизу город выглядит как сползающая по склону, опрокидывающаяся мусорная куча, схваченная в кадр ловким фоторепортером в момент опрокидывания.

— Сползает Даржилинг, сползает, — с озабоченным удовлетворением констатировали дамы, оценивая процесс сползания как в прямом, так и в переносном значении. — Помнишь, каким милым он был когда-то?

К моменту, когда в уличной толчее отыскалось местечко для парковки, вопрос заката и падения Даржилинга уже решился, и они покинули машину с видом кислым и разочарованным. Огибая коров, жующих очистки, перепрыгивая через грязные уличные ручейки, побрели по улице к рынку. Уличный шум усугубляли носящиеся по жестяным кровлям обезьяны. Но как раз когда Лола собралась открыть рот, чтобы припечатать падение Даржилинга очередным презрительным замечанием, облака вдруг раздвинулись, и над городом вознеслась Канченджанга, все ее 28 168 футов. В отдалении сурово маячил Эверест. Лола онемела.

Чуть подальше раздался вульгарный вопль переполненного восторгом туриста-иностранца, как будто узревшего вдруг живую кинозвезду.

* * *

Дядюшка Потти от них отделился. Он в Даржилинг прибыл не ради книг, а чтобы обеспечить себя алкоголем на период беспорядков. В Калимпонге все запасы спиртного уже скупил. Еще пара коробок из Даржилинга — и готов к любым перебоям в снабжении.

— Нет, не читатель он, не читатель, — неодобрительно заметила Лола.

— Комиксы, — поправила Саи.

Дядюшка Потти уважал Астерикса, Тин-Тин и серию «Не хочешь, не верь», тратил на их изучение драгоценное время посещения туалета и не стыдился своих познавательных интересов, хотя в свое время изучал языки в Оксфорде. Дамы терпели его по причине образования и происхождения. Выходец из блестящего семейства в Лакхнау, он называл родителей «матер» и «патер». Матер в дни молодости слыла знаменитой красавицей, в ее честь сорт манго назвали Хасина.

— А какая она была кокетка! — всплескивала руками Лола.

Она слышала от кого-то, кто слышал еще от кого-то, о соскальзывающем с плеча сари, о низком вырезе блузки и еще о многих интересных деталях. После веселой молодости она вышла замуж за дипломата по имени Альфонсо (еще один сорт манго). Хасина и Альфонсо в честь своей свадьбы приобрели двух жеребцов, Чингисхана и Тамерлана, которые в свое время попали на обложку «Таймс оф Индиа». Лошадей вскоре продали вместе с домом у Мраморной арки в Лондоне. Сраженные изменчивой судьбой, матер и патер примирились с Индией и спрятались в ашрам. Сын с таким самоотречением родителей примириться не мог.

— Какой ашрам? — допрашивали его Лола и Нони. — Какого учения?

— Смирение. Отказ от пищи и сна. Пожертвования и самопожертвование.

Он любил рассказывать, как он в эту строго вегетарианскую атмосферу — из меню исключены даже чеснок и лук как разогревающие кровь — вперся с изрядным шматом зажаренного кабана. Этого кабана он подстрелил на своей чесночной делянке, так что мясо жертвы изрядно пропиталось духом ее последней трапезы.

— Соблазнил. Умяли до последнего кусочка, бедные матер и патер!

Договорились о встрече, и дядюшка Потти направился за спиртным, а остальные продолжили путь в библиотеку.

* * *

Библиотека Джимхана напоминала покойницкую, пропитанную мускусным запахом тлеющих книг. Названия на корешках выцвели. Некоторые книги никто не брал в руки уже полвека. Они разваливались в руках. Из живых существ с ними общались лишь жуки да термиты.

Содержались тут переплетенные тома «Гималайан таймс», «единственного англоязычного еженедельника Тибета, Бутана, Сиккима, Даржилингских чайных плантаций и Дуара», а также «Иллюстрейтед уикли», однажды опубликовавшая посвященную корове поэму отца Бути.

Конечно же, были в библиотеке и «Далекие шатры», и «Радж-квартет», но Лола, Нони, Саи и отец Бути игнорируют английских писателей, описывающих Индию. Безумной чушью нафаршированы все их храмы да змеи, любовные страсти, катастрофы и пролитая кровь. Излишек фантазии и никакого правдоподобия. Английские писатели, пишущие об Англии, намного лучше. Пи Джей Вудхаус, Агата Кристи, их сельская Англия; поместный роман. Читаешь их — как будто смотришь фильм в Британском совете в Калькутте. Лола и Нони частенько бывали там в детстве. Под звуки скрипок выходит дворецкий с зонтом — разумеется, идет дождь, как же иначе. Хозяйка имения появляется в кадре начиная с башмака, высовывающегося из распахнутой дверцы, и вид ноги в кадре сразу дает понять, какое у нее выражение лица.

Полки ломятся от отчетов о путешествиях по Индии со сценами прибытия утомленных путников поздним вечером в вовремя подвернувшийся дак, где повар готовит пишу в черной кухне; Саи удивлена неоригинальностью ее прибытия в Калимпонг. Снова и снова, на разных страницах, в разные годы и в разных местностях, видит она себя, судью, его собаку и повара. И даже автомобиль из картофельного пюре.

Здесь Саи натолкнулась на книгу «Мой исчезающий народ», обнаружив, что ничего не знает о первых людях этого края. Лепча, ронг-па, фодонгтинг, нузонгнью — все они возникли из священных снегов Канченджанги.

Джеймс Эррио, Джеральд Даррел, поросята Сэм и Энн, мишка косолапый, Скратчкин-Патчкин, живущий на листке яблони.

И еще: