О героях и могилах - Эрнесто Сабато

На другой день солнце светило ярко, как в тот понедельник, но дул очень сильный ветер, и в воздухе было полно пыли. Так что все было похоже и однако же совсем другое, как если бы благоприятное сочетание светил того счастливого дня изменилось, – со страхом думал Мартин.

Заключенный накануне договор придавал нынешней встрече меланхолически мирный оттенок: они тихо беседовали, как двое добрых друзей. Но именно поэтому их свидание было для Мартина грустным. Возможно, где-то в душе он на себя досадовал (так думал Бруно), что никак не улучит минуту, чтобы предложить ей спуститься к реке и снова сесть на ту же скамью – так порой мы тщимся повторить некое событие, вновь повторяя магические формулы, вызвавшие его в первый раз; и, разумеется, он не догадывался, до какой степени тот понедельник, преисполненный для него блаженством, был для Алехандры полон тайной тревоги; таким образом, одни и те же действия, повторяясь, приносили ему радость, а ей, напротив, беспокойство, не говоря уж о том, что всегда рискованно возвращаться на те места, которые были свидетелями мгновений безоблачного счастья.

Но наконец они спустились к реке и сели на ту же скамью.

Долго оба молчали, и казалось, все было спокойно. Спокойствие это, однако, после наивных надежд в ресторане все сильнее окрашивалось для Мартина унынием, ибо такая умиротворенность была прямым следствием назначенного Алехандрой условия. Что ж до нее самой (думал Бруно), спокойствие это было некоей передышкой, столь же недолгой и ненадежной, как та, которую получает больной раком после впрыскивания морфия.

Они смотрели на суда, на облака. Наблюдали за муравьями, трудившимися с обычным для них проворством и хлопотливой озабоченностью.

– Помнишь рассказ Марка Твена о муравьях? – спросила Алехандра.

– Нет.

– Как несколько муравьев взялись притащить ногу лангусты в свое жилище. А это доказывает, что они самые глупые твари на земле. Право, забавно – вроде холодного душа после слюнявых восторгов Метерлинка[84]и прочих. А тебе это не кажется верхом глупости?

– Никогда об этом не думал.

– Но куры еще глупее. Когда-то в усадьбе Хуана Карлоса я проводила битые часы, пытаясь вызвать у них какой-нибудь рефлекс палкой и кормом. Ну, знаешь, по Павлову. Никакого впечатления. Хотела бы я посмотреть на Павлова с курами. Они такие идиотки, что взбеситься можно. Тебя идиотизм не бесит?

– Не знаю. Смотря какой. Если идиот еще и педант – пожалуй.

– Да нет же, – с жаром запротестовала она. – Я говорю про идиотизм как таковой, и ничего больше.

Мартин посмотрел на нее, заинтригованный.

– Не думаю. Это было бы все равно, что злиться на камень.

– Нет, не все равно! Курица не камень, она движется, ест, испытывает желания.

– Не знаю, – смущенно сказал Мартин. – Я не совсем понимаю, почему это должно у меня вызывать бешенство.

Возвращались молча, и, вероятно, каждый думал о своем.

Мартин проникся убеждением, что у Алехандры всегда будут чувства и мысли, которых ему не понять, а она (так думал Мартин) наверняка – презрением. Или – что еще хуже – каким-нибудь чувством, которого он и вообразить не может.

Алехандра открыла свою сумку и достала записную книжку. Из, книжки вынула фотографию.

– Нравится? – спросила она.

Моментальный снимок изображал Алехандру, облокотившуюся на перила террасы в Барракас. В лице потаенное и страстное ожидание чего-то, покорившее Мартина при их знакомстве.

– Нравится тебе? – повторила она. – Снято в те дни.

И впрямь Мартин узнал блузку и юбку. Казалось, все было так давно! Почему она теперь показывает ему эту фотографию?

Но она настаивала:

– Нравится или нет?

– Конечно. Как же она может мне не нравиться. Кто снимал?

– Человек, которого ты не знаешь.

Темная туча омрачила унылые, но спокойные небеса.

Держа снимок в руке и глядя на него с противоречивыми чувствами, Мартин робко спросил:

– Можешь мне его дать?

– Я его для того и принесла. Конечно, если нравится.

Мартин был взволнован и одновременно огорчен: это походило на дар в знак расставанья. Что-то в этом роде он и сказал, но Алехандра ничего не ответила – она опять стала смотреть на муравьев, а Мартин следил за выражением ее лица.

Удрученно опустил он голову, и его взгляд упал на руку Алехандры, лежавшую на скамье рядом с ним, – в руке еще была раскрытая записная книжка, а в ней виднелся сложенный вдвое конверт авиапочты. Записанные в книжке адреса, получаемые Алехандрой письма – все это составляло мучительно-чуждый Мартину мир.

И хотя обычно он удерживался на краю, неуместный вопрос иной раз все же срывался с уст. Так случилось и теперь.

– Это письмо от Хуана Карлоса, – сказала Алехандра.

– Что пишет этот дурень? – мрачно спросил Мартин.

– Можешь себе представить, обычные глупости.

– Какие глупости?