Магический бестиарий - Николай Кононов

– Да-да-да… – прошептал я.

Это «да» я повторил миллион раз. Как колесо на стыках.

Я понял, что в отличие от обычного человеческого времени, с которым мы трое теперь мало связаны, жизнь отделилась, ускорилась и вот-вот прервется…

Их сопение и вздохи наполнили ухающий, болтающийся на стыках и стрелках последний тамбур самого последнего вагона.

Ровная колея убегала в сторону ночи, от которой не мог ускользнуть наш небыстрый поезд. В этом был зияющий разрыв всех смыслов и абсолютная мука для меня. Будто я кончил жить.

Мне была видна только Вовкина статная фигура со спины и Васькины руки, обнимающие его, словно голый ствол.

Никаких подробностей этой любви я описать не могу, не потому, что не помню, а совсем по иной причине.

Трепет, исходящий от них, спущенные до колен Вовкины штаны, задранная им самим тенниска – вызывали во мне трепет, будто я видел, как споро свежуют звериную тушу, и флюиды страха переполняли подскакивающую на стыках коморку.

Коробка с красным померанцем…

Поезд еле проталкивался на восток, и в мои колени и голени бил сквозняк непереносимого темного запредельного страха.

Я ждал скорой расплаты.

Или она поджидала меня. На деревянных ногах.

Бесстыдство, искренность, отчаяние, страх.

Вскрик и конвульсия, прошедшая по Вовкиному телу, как жесткая волна.

Она толкнулась и в мою грудь, словно дошла и до меня через отвердевшее время.

У меня помутилось в глазах, и я расскажу этот случай чистой фрустрации психоаналитику, и он впишет его в мой тяжкий анамнез золотыми чернилами.

Я прирос к двери, и ее не смогли бы открыть даже стенобитные машины.

Но сейчас подступает самый ответственный миг.

И я не знаю, смогу ли правильно выбрать слова, чтобы описать настоящий исход этого сюжета.

Первое правильное предложение, над которым я долго раздумывал, звучит так: “когда кончилась эта любовь”. В нем все верно – и любовь, и ее конец. И даже слово “когда”, начинающее предложение. Ибо страх и трепет для меня сменились оторопью, так как именно конец, невозможность чего-либо еще, опустились на нашу троицу ухающим гулом мостовых ферм.

Сквозь их металлический частокол продирался поезд.

Наверное, внизу темнела быстрая вода.

Это был длинный-длиный-длинный тысячеверстный-тысячеверстный мост через великую мифическую реку, и через час или полтора должен был быть вокзал, конечный пункт.

Я не могу сказать, что все произошло мгновенно, так как после того предложения, что я написал выше, которым я хотел кончить описание этой сцены, быстрое витальное время сменилось тягомотиной и безразличием, а они имеют совершенно другие параметры, чем та голая плоть, что неискоренимо проникла в мое зрение еще тысячелетие назад.

Теперь они сидели на корточках, как два зверька, припав друг к другу, словно сросшиеся боками сиамские двойняшки.

Васька повернулся,

поцеловал Вовку в лоб,

встал,

моментально вынул из кармана железнодорожный ключ

…и вышел —

в последнюю дверь в торце последнего вагона.

Вовка не пошевелился.

Еще прошло время.

А оно действительно прошло.

И он завалился на четвереньки, и его стало рвать – сильнее и сильнее.

Я тихо вошел в атмосферу перегара, табачного дыма и людской вони.

Офицеры пробуждались.(Сейчас я сделаю примечание. Оно все испортит. Но я ничего не могу поделать с собой.

Это желание – нанести урон целостности и триумфу завершения этой весьма поучительной и одновременно разоблачительной истории – сильнее меня.

Мне ведь так хотелось лишить последний эпизод статического статуса, сделать его ущербным, изъять одного из героев из хорошо просматриваемого – за время моего насильственного вуайеризма – поля. Ведь неподвижность и однообразие, – на которые обрек меня Васька, подсунув мне себя и своего друга, как колоду порнографических карточек, – вывели мое тогдашнее ощущение зрелища их совокупления на странные сакральные просторы.

Он ведь хотел, чтобы и я поклонился его животной сущности в том вагонном прокуренном тамбуре, как в капище…

Как Вовка.

Вот так.

И он все-таки увлек меня, ведь я превратил его, наделив правом выйти в никуда, исчезнуть, – во всесильного жреца и распорядителя таинств.

Но ничего такого не было. )

_________________

Тогда так.

Сплюнув на жирный железный пол, мрачной полуулыбкой смерив меня, все еще держащего дверь тамбура, он присвистнул высоким фальцетом, будто ударил меня мокрым прутом:

– Все, пиздец, хватит держать, дурак, расходимся по одному…