Скандинавия. Разочарованный странник - Катя Стенвалль

И это нагляднейшим образом иллюстрирует, как мне кажется, основную черту шведского характера, главное его противоречие. Я имею в виду постоянную борьбу между желанием быть «особенным» и страхом показаться «не таким, как все». Эти душевные муки порождают такой феномен, как «скандинавское мрачно-суицидальное настроение». Хотя, конечно, я шучу, по древнему русскому обычаю. И подобного рода наблюдения скорее подошли бы для книги «Эти странные шведы».

То, что русскоязычные люди всегда врут, в Скандинавии ни для кого не секрет. В том же университете у меня то и дело возникали проблемы с враньём, хотя я называла это фантазией. Например, однажды нам задали написать рассказ на тему «Как я провёл выходные». Мне показалось скучным писать, что я встала в двенадцать, а потом позавтракала и села смотреть телевизор. Поэтому я написала, что ездила в город за покупками. Рассказ получился отличный, интересный, смешной, лично мне он очень понравился. Также он понравился и преподавательнице, потому что был хорошо составлен с грамматической точки зрения (что и требовалось сделать). Слушателям мое сочинение тоже понравилось, они улыбались и задавали вопросы. Тем более что они только что прослушали пятнадцать одинаковых рассказов своих одногруппников о том, как те встали в двенадцать, позавтракали, а потом смотрели телевизор.

Всё было хорошо, и тут вдруг одна девушка и говорит:

— Катя, но это же неправда… Ты же мне вчера звонила и сказала, что весь день провела дома…

И тут все дружно обернулись и посмотрели на меня огромными от изумления глазами. Я ответила, что это не имеет никакого отношения к домашнему заданию. Вчера я действительно провела весь день дома, делая письменную домашнюю работу по английскому языку. Мне просто захотелось написать весёлый рассказ, и я его написала, соблюдая все правила, о которых мы говорили на лекциях. Какая разница, правда это или нет.

Ой, как я пожалела, что это сказала! Шведы восприняли это следующим образом. Мало того, что наврала, так ещё и не призналась в этом, пыталась выйти сухой из воды. Но самое страшное: я вызвала к себе интерес всей группы, снискала себе поклонников, получила хорошую оценку, и все это — посредством лжи!!! Сказать, что меня тут же невзлюбили всей группой, значит не сказать ничего. Преподавательница разговаривала со мной как с маленькой провинившейся девочкой. Объясняла, что совершенно не нужно выдумывать, что я и так пишу очень интересные работы и лучше уж написать плохо, но правду. Я ответила, что это называется «творчество» и что, например, Сельма Лагерлёф тоже много выдумывала. На самом деле Нильс никуда не летал с дикими гусями, на гусях летать невозможно.

— Это художественный приём, образ, понимаете?

— Ах, так ты сравниваешь себя с самой Сельмой Лагерлёф?!!! А ты не слишком много о себе думаешь? — зашипела моя научная руководительница, как старая гусыня Акка Кебнекайсе. Я пожалела, что вообще начала этот разговор.

Сама я не умею шутить на шведский манер и не понимаю их шуток. Например, я забежала в ларёк у метро, где продаются газеты, журналы и сигареты. Я купила кофе и стояла у кассы, оплачивала покупку. Ко мне подошла пожилая женщина и вдруг тихо сказала на ухо:

— Я так рада, что у тебя всё хорошо.

Я не поняла. Она продолжала:

— Да, ты успела забежать, быстро схватить кофе, быстро справиться с булочкой. И добежать до кассы, минуя тех, кто пришёл в магазин прежде тебя. Поздравляю! Главное, это, конечно, твоё благополучие. Я понимаю. И поздравляю. — При этом она всё время улыбалась.

Как я догадалась, тётка была недовольна, что я оказалась возле кассы прежде неё, хоть она и пришла первая в магазин. Но я тупо не поняла шведского юмора и пошла прочь с кофе и булочкой. Ну что тут поделаешь: у меня нет чувства юмора, я слишком много о себе думаю, я сравниваю себя с Сельмой Лагерлёф и лезу без очереди за булочками.