Цвет жизни - Джоди Пиколт

Приняв решение, я поднимаю голову. Тогда-то я их и замечаю — микроавтобусы со спутниковыми тарелками. Журналисток, разглаживающих узкие юбки и проверяющих микрофоны. СМИ, приехавшие освещать этот случай.

Адвокат сказал, что им нужен скорбящий родитель? Это я им могу дать.

Но сначала я достаю мобильный телефон и звоню домой Фрэнсису.

— Вытаскивайте Брит из постели и усаживайте перед телевизором. — Я смотрю на новостные микроавтобусы. — Четвертый канал.

Затем я достаю из кармана шапочку, которую надевал сегодня на суд, чтобы не привлекать внимания к татуировке, пока мне это не понадобится. Нахлобучиваю ее на голову.

Я думаю о Дэвисе — это помогает слезам подступить к глазам.

— Вы это видели, да? — Я подхожу к узкоглазой репортерше, которую видел на Эн-би-си. — Вы видели, как меня выгнали из этого здания?

Она смотрит на меня:

— Э-э-э, да… Извините, но мы здесь ради другой истории.

— Я знаю, — говорю я. — Но я отец погибшего ребенка.

Я рассказываю ей и остальным журналистам, как мы с Брит радовались первому ребенку. Я говорю, что никогда не видел ничего совершеннее его крошечных ручек и носика, совсем такого же, как у Брит. Я говорю, что моя жена настолько расстроена случившимся с Дэвисом, что не встает с постели и даже не смогла прийти сегодня в суд.

Я заявляю: это настоящая трагедия, когда кто-то, давший клятву помогать, целенаправленно убивает беспомощного младенца только из-за того, что его отстранили от ухода за пациентом.

— Я понимаю, что мы не нашли общий язык, — говорю я, глядя на репортершу. — Но это не значит, что мой сын заслуживал смерти.

— Каким бы вы хотели видеть завершение этого дела, мистер Бауэр? — спрашивает она.

— Я хочу, чтобы мой сын вернулся, — отвечаю я. — Но этого не будет.

После этого я извиняюсь и говорю, что мне нужно идти. На самом деле меня просто душат слезы из-за воспоминаний о Дэвисе. И я не хочу, чтобы в каждом доме, где есть телевизор, увидели, как я рыдаю, словно девчонка.

Я отступаю от репортеров, которые уже лезут друг другу через голову, чтобы поговорить со мной, но они отвлекаются, когда двери суда открываются и выходит Одетт Лоутон. Она с ходу начинает говорить о том, какое это отвратительное преступление, как государство добьется справедливости. Я скольжу вдоль стены здания, мимо того места, где вахтер курит сигарету, к погрузочной платформе во дворе. Мне известно, что там есть проход на нижний уровень, где находятся камеры.

Внутрь попасть я не могу из-за охраны. Но я стою в отдалении, поеживаясь на ветру, пока не выезжает фургон с надписью на боку «ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ЙОРКА». Эта единственная женская тюрьма штата находится в Найантике. Туда, наверное, и отправят медсестру.

В последнюю минуту я выхожу на дорогу, и водителю приходится резко свернуть.

Я знаю, Рут Джефферсон внутри фургона кинуло от этого в сторону, и она выглянет в окно посмотреть, что случилось.

Последним, что она увидит перед тюрьмой, буду я.

После того как я взял Брит с собой на дело, я стал частым гостем в ее доме и сайт вел, можно сказать, из гостиной Фрэнсиса. На «Одиноком Волке» мы устраивали дискуссии, в которых сочувствовали Легальному Джо, белому американскому трудяге, и поносили Нелегального Хосе, вора рабочих мест^[23]; обсуждали то, как наша экономика была разрушена Обамой; здесь был виртуальный книжный клуб, был раздел художественной литературы и поэзии, где можно было найти трехсотстраничный рассказ об альтернативном окончании Гражданской войны. Там был раздел для общения белых американок, и еще один раздел для подростков, который помогал им ориентироваться в трудных ситуациях, — например, там рассказывалось, что делать, если друг сообщает тебе, что он гей (немедленно прекратить дружбу или объяснить, что никто не рождается геем и эта тенденция со временем исчезнет). Были форумы для высказывания своего мнения по различным вопросам (Что хуже: гей-белый или черный-натурал? Какие университеты ведут самую анти-Белую политику?). Самой популярной у нас была тема создания общеобразовательной школы белых националистов. Там у нас было больше миллиона постов.

Кроме этого, у нас был еще раздел сайта, в котором мы давали советы, что люди, индивидуально или в составе ячеек, могут делать, если у них есть желание действовать. К откровенному насилию мы не призывали. В основном мы находили способы запугивать меньшинство, делали так, чтобы они поверили, будто их среда наводнена целой армией наших сторонников, тогда как в действительности там от силы была пара человек.

Мы с Фрэнсисом и сами занимались тем, чему учили. Мы взяли под контроль участок трассы в черном районе и повесили там знак, что за этот отрезок отвечает ККК. Однажды ночью мы поехали в центр еврейской общины в Вест-Хартфорде. Во время пятничной службы мы подсунули под дворники каждой машины на стоянке листовки — фотографию Адольфа Гитлера в полный рост с поднятой в нацистском приветствии рукой с надписью ниже: «Холокост — это ложь». На обороте приводились факты:

Циклон Б был средством против вшей, для его использования в качестве отравляющего газа потребовались бы огромные объемы этого вещества и герметически закрытые камеры. Ни первого, ни второго в лагерях не было.

В лагерях не обнаружено останков массовых убийств. Где кости и фрагменты зубов? Где горы пепла?

Американская кремационная печь сжигает одно тело за восемь часов. Два крематория в Освенциме сжигали по 25 000 тел в день? Невозможно!

Красный Крест осматривал лагеря каждые три месяца и оставлял множество жалоб, но ни в одной из них не упомянуто отравление газом миллионов евреев.

Либерально-еврейские СМИ культивируют этот миф для продвижения своих идей.

На следующее утро «Хартфорд Курант» опубликовала статью о том, как неонацистский элемент просачивается в местную коммуну. После этого родители начали волноваться за своих детей. Все были на грани.

А именно этого мы и добивались. Нам не нужно было никого терроризировать, если мы могли всех запугать.

— Что ж, — сказал Фрэнсис, когда мы ехали домой, — ночка была что надо. Хорошо поработали.

Я кивнул, но продолжал следить за дорогой. У Фрэнсиса был настоящий пунктик на этот счет: он, к примеру, даже не разрешал включать радио в машине, чтобы я не отвлекался.