Таежный бродяга - Михаил Демин

Приятель мой Пашка женился — и ушел из бригады. Перебрался на жительство в село.

Он веселый был, Пашка, озорной и слегка приблатненный — как все одесситы. И хорошо, душевно играл на гитаре. И знал множество старых босяцких песен. Теперь гитары не стало… И в бригаде жалели, что он ушел. И немного завидовали ему. Все ведь мы были тут — бобыли, бродяги, перекати-поле. И жили неуютно, и тосковали по семейному теплу. Однако тоска эта была тайная, ее никто не выказывал! Наоборот, все наперебой бравировали свободой, холостяцкой своей независимостью… И Костя Протасов (бывший сельский бандит, а теперь — такой же, как я, ссыльный) сказал, посмеиваясь:

— Повезло, конечно, дураку. Поперло. Присосался к наваристой бабе… Но только это ненадолго! Он потом поймет, что такое свобода. Он еще вернется, сбежит, — вот попомните мои слова!

Предсказание это, в общем, сбылось; впоследствии Пашка и впрямь вернулся. Но по причинам совсем иным. И речь о них впереди… А пока что, соскучившись, я решил навестить приятеля и посмотреть: каково оно в натуре — семейное счастье?

Пашка вошел «примаком» — на правах зятя — в крепкую, зажиточную кержацкую семью. Усадьба здесь была большая, дом окружал густой черемуховый сад. В этом саду он и встретил меня, и сразу повел показывать хозяйство.

— Вот здесь у нас свинарник, — объяснял он, — а тут, видишь, куры.

Внезапно и резко — носком сапога — он поддел пробегающую курицу. Та заметалась, вопя и роняя перья. Возник птичий переполох. Пашка ухмыльнулся и двинулся дальше — к коровнику. Мимоходом подобрал валяющийся в траве топор. И несколько раз — непонятно зачем — с силою грохнул обухом в стенку сарая… Я сказал, удивясь:

— Эй, ты что делаешь?

— Создаю мужской шум, — мигнул он в ответ.

— Что-что? Какой шум?

— Мужской… Не понимаешь?

— Нет.

— Ну, чудак, — усмехнулся Пашка, — что же тут неясного? Я просто демонстрирую, что вот — в доме есть хозяин, мужик…

— Да зачем тебе это вообще понадобилось?

— Я, видишь ли, заниматься начал, — сказал он, закуривая, — решил в абаканский лесной техникум поступить. Достал программу, накупил учебников. Сижу теперь и читаю… А им смешно! Им непонятно!

Он с надрывом сказал это. Он был явно обижен, и вид имел хмурый, и цедил слова углом поджатого рта.

— Я же все-таки десятилетку кончил — и с отличием! И хотел еще дома, в Одессе, продолжать — но не вышло. Случилась драка… Грозил суд… Пришлось бежать из города… А теперь что ж. Теперь мне сам Бог велел. Одна только помеха: старики! Все эти мои книжечки-тетрадочки для них — как Федя выражается — зола… Им нужно, чтоб в доме работник был, чтоб шумел здесь, возился, коровник чинил. Теща как-то раз сказала: «Это что же, мол, такое, пустили в избу мужика, а он вовсе мышей не ловит… Его, мол, даже и не слышно!» Ну вот, я подумал: пусть слушают… Хотят шума — будет им шум!

И он еще раз с остервенением ударил обухом о дощатую стену сарая. Затем отбросил топор и сказал, поигрывая бровью:

— Ладно. На сегодня хватит. Пойдем-ка выпьем, что ли…

— А выпить-то хоть дают? — поинтересовался я. — Таежники, я знаю, народ воздержанный, строгий.

— Ничего, у меня секрет есть, — сказал Пашка, — действует наверняка… Все дадут — вот увидишь!

Он ввел меня в дом и представил жене — круглощекой, пышной, с тугими пшеничными косами. Она любила Пашку, это было заметно… И когда он вдруг скорчился, пригнулся, схватясь обеими руками за живот, спросила участливо:

— Что, миленький, — опять?

— Опять, — пробормотал он. — Сосет…

— Сильно сосет?

— Сильно… Зашевелился, гад. Требует!

— Так я сейчас сбегаю, принесу…

— Тащи сюда всю бутыль, — сказал, кряхтя и морщась, Пашка.

— Но… зачем? Тебе, обычно, одной кружки хватает.

— Так ведь я не один! У меня гость — сама видишь… Что же я буду — пить, а он смотреть? Не-ет, это не годится! Мы хоть и в тайге живем, но все-таки люди светские, культурные…

Когда она вышла, я спросил:

— Что это у тебя, браток, — язва?

И Пашка пояснил, ухмыляясь и косясь на дверь:

— Спиртной солитер! Сидит в кишках — и требует водки… А что я могу поделать? Такая болезнь! Я, может, и сам не рад…

— Да, конечно, — проговорил я, сразу посерьезнев, — положение аховое… А скажи-ка, — ему только водка нужна?

— Вообще-то он на все согласен. Потребляет и чистый спирт… И от самогонки тоже не отказывается… Но, конечно, предпочитает всему нашу родную, двойной очистки, столичную водочку.

— С закуской, разумеется?

— Само собой. Что он, дурак, что ли? Для него лучший медицинский вариант — хорошая стопка с малосольным огурчиком.

— А как, например, насчет паюсной икорки? — сказал я. — Это ведь тоже — вариант медицинский… И оч-чень не плохой!

— Можно, — прищурился Пашка. — О чем речь! Но вообще-то он на этом не настаивает. Он ведь, в сущности, кто? Скромный, простой, незатейливый паразит…

Отшумела и минула осень. Над селом, над окрестной тайгой заклубились метели. И в один из зимних вечеров голубых — в тихий час снегопада — Пашка пришел к нам в общежитие.

Он пришел с вещами и с неизменной своей гитарой. Сложил все это у порога. Снял шапку — отряхнул с нее снег. И объявил, широко улыбаясь:

— Выгнали!

Потом мы грелись чайком и слушали Пашкину историю. Все произошло случайно… Однажды теща поехала в районный центр и зашла там в больницу. Зашла — по своим надобностям, но затем вдруг вспомнила о Пашкином «спиртном солитере». И попросила лекарства против тяжкой этой болезни… «Солитер» произвел фурор; сбежались медики, стали выяснять подробности. И от общего дружного хохота здание больницы чуть не поднялось на воздух… Старуха вернулась пристыженная, злая. Устроила скандал. И в результате Пашка был изгнан с позором… Уходя, он звал с собой жену, но она не пошла, не рискнула — осталась дома.

Кто-то спросил, указывая на крупный синяк, лиловеющий под левым его глазом: