Журавль в клетке - Наталия Терентьева

Он, едва прислоняясь ко моему рту губами, поцеловал меня. И потом поцеловал в нос. Медленно провел рукой по щеке и также медленно – губами. А я стояла, замерев и закрыв глаза. Ужас. Ужас! Я вдруг открыла глаза и отступила назад. Я сошла с ума? Совсем сошла с ума?!

– Что? – Он не сразу, но отпустил мою руку. – А ну тебя! Не поймешь вас…

– Говоришь, я феминистка? – проговорила я громко и четко, чтобы прийти в себя.

– А кто ж ты после всего этого? – зевнул Соломатько и сел боком ко мне, лицом в сад.

– Если я феминистка, то ты кобель обыкновенный, или канис вульгарис, а может, канус вульгарис, не помню точно, как собака по-латыни.

– Первая буква какая? – слегка оживился Соломатько. Он так и не утратил этой детсадовской радости при встрече со словами, намекающими на попу, какашки и прочие запретные радости четырехлетних мальчиков.

– Первая буква «к». Он же кобель.

– Хорошо, в любом случае это звучит гордо, – кивнул, сразу повеселев, Соломатько.

– И чем же тут гордиться? – вздохнула я.

– Его-о-ровна! Сядь, не стой немым укором. Специалист по семейно-бытовым отношениям, чего ж ты таких вещей не знаешь! Если мужчина, как ты говоришь, – кобель, то значит, в нем заложена очень мощная программа воспроизведения рода человеческого. Вот и все. Запомнила?

Я хотела что-нибудь ответить, но не смогла. Он взял меня за руку, не вставая со своего места, и просто смотрел мне в глаза. Я хотела отступить назад и тоже не смогла. Поэтому я села на пол, там, где стояла, и неожиданно для себя заплакала.

– Не плачь, Машка, не надо, – дружелюбно сказал Соломатько, погладил меня по голове и, не вставая с кресла, наклонился и слегка постучал меня по бедру, а точнее, по карману брюк. – Почитай лучше.

Да, извини, совсем забыла, – сказала я и стала доставать бумажку, на которой наверняка ничего хорошего он мне не написал, и вдруг с облегчением и еще каким-то непонятным чувством услышала где-то внизу родной Машин голос. Первый раз за все это время Маша напевала. – Да, хорошо, – ответила я Соломатьку и быстро встала.

У самых дверей я обернулась и посмотрела на него. Он едва улыбался, тоже, как мне показалось, с облегчением и еще с каким-то непонятным выражением.

– Я… – начала я и остановилась.

– Да-да? – с готовностью откликнулся Соломатько.

– Я хотела тебе все-таки ответить насчет того, что я родила без твоего согласия и желания. Природой не предусмотрено согласие отцов, вернее, предусмотрено, но на предыдущем этапе, понимаешь? Не согласен, не желаешь – так и не лезь за удовольствиями. Это программа такая, за нас давно продуманная. И хоть мужчины и научились выковыривать будущих детишек из чрева нелюбимых женщин, программа эта мощнее и хитрее, чем вы все, вместе взятые. Ясно?

– Это тебе Великий Сфинкс сказал? – спросил Соломатько и сам засмеялся.

Не дожидаясь дальнейших остроумных пассажей, я засунула бумажку обратно в карман и поскорее вышла.

* * *

Хорошо, что я догадалась не читать Соломатькину записку вместе с Машей. И жаль, что не прочитала до того, как позволила себе разнюниться в его присутствии. Он меня поцеловал! А я – заплакала… Ой-ёй…

На листочке аккуратным почерком с завитками вместо петли в строчной букве «в» было написано дословно следующее:

«7 заповедей в преддверии климакса:

1. Не увлекаться просмотром порнушки и распитием горячительных напитков перед соитием.

2. Не мучаться сомнениями после оного.

3. Не баловаться скотоложеством, то есть встречаться с сугубо положительными мужчинами.

4. Избегать стрессов в вышеуказанный момент, а также непосредственно до и после, то есть не размышлять, кто кого любит, а кто кого пользует и т. д.

5. Избегать стрессов вообще по жизни, то есть вообще на темы, не имеющие рационального ответа, не размышлять.

6. Избегать секса как такового, тогда не о чем будет страдать, когда придет климакс.

></emphasis>

Вакансия: Тут, Егоровна, можешь вписать свои соображения на этот счет, о'кей?»

Я подумала и вписала: «О'кей. Ты дурак».

Потом еще подумала и добавила: «Потому что не хочу я никакого секса!» Я представила, как Соломатько тут же бы спросил: «А чего хочешь? Чего?» Поэтому я все зачеркнула и написала: «Глупый, циничный дурак. Кобель обыкновенный».

Ну а что еще я могла ответить человеку, из-за которого прожила одна всю такую короткую бабью весну, а теперь вот сижу в терпеливом ожидании знаменитого полуторанедельного бабьего лета, которое приходит, когда у остальных людей, между прочим, наступает осень, и сижу все так же одна. Сижу и размышляю-, не пора ли, наконец, подкрасить корни слишком уж пестрых волос? Девять нормальных, а десятый – растет с бешеной скоростью, толстый, упругий, как маленькая антенна, упрямый волосок, цвета белого золота…

Размышляю и автоматически отшиваю поредевших поклонников, имея в виду, что если за столько лет достойной замены не нашлось, то и не найдется. Замены – вот этому самоуверенному словоблуду, с которым я сейчас вступила в такую опасную переписку. Крайне опасную, потому что это лишь часть смертельной игры.

Я с трудом вышла живой и здоровой из этой игры много лет назад, и то только потому, что на свет появилось существо, требовавшее моей жизни рядом, моей любви, моего здоровья, моего веселья. И вот я снова смело – или, если честно, то трусовато, – выхожу играть. Если кто знает, как не выходить, когда тебя зовут, пусть скажет.

Когда Маша была маленькая, в нашем дворе жила девочка Леся. Она была старше Маши, глупая, страшно веселая и заводная и заразительным весельем своим напоминала мне мою собственную подружку Ляльку. Когда Леся в любую погоду кричала снизу: «Теть Свет, а Машка выйдет?», то самостоятельная и всегда чем-то увлеченно занятая дома Маша рвалась к окну и кричала: «Выйдет! Выйдет!»

Игры у этой Леси были дурацкие, общение самое примитивное, семья обыкновенная и скучная, но Маша могла самозабвенно торчать с ней во дворе до темноты, приходя домой совершенно изможденная от хохота и беготни. Я не препятствовала их дружбе, потому что Маша не приносила домой матерных пословиц, столь любимых детьми, наверно, из-за ловких и прилипчивых рифм. Мне казалось, что ничего опасного и дурного, кроме непроходимой и заразной глупости, в этой Лесе нет. И все равно она мне не нравилась. Кроме глупости меня раздражал запойный характер их общения – до бесчувствия, до отупения.

И позже оказалось, что обычная материнская интуиция подсказывала мне не совсем уж неверные вещи. Веселая Леся подросла и стала удачливой юной аферисткой – подманивала на улице людей в «беспроигрышную» лотерею, заработала таким образом какие-то деньги, даже купила себе огромный красный мотоцикл и недавно села в колонию, едва достигнув совершеннолетия.