Аня и Дом Мечты - Люси Мод Монтгомери

Гилберт отложил в сторону массивный медицинский том, над которым сидел весь вечер, пока сгущающиеся мартовские сумерки не заставили его прервать чтение. Он откинулся на спинку кресла и с задумчивым видом уставился в окно. Стояла ранняя весна — самое, вероятно, неприятное время года. Даже закат не мог украсить безжизненный, словно промокший насквозь пейзаж и почерневший рыхлый лед в гавани, на которую смотрел Гилберт. Нигде не было видно ни признака жизни, если не считать большой черной вороны, одиноко летящей над свинцово-серым полем. Гилберт лениво размышлял об этой вороне. Был ли это отец семейства, которого ждет в лесах за деревней черная, но миловидная ворона-жена? Или это блестящий молодой щеголь, занятый мыслями об ухаживании? Или это циничный холостяк, убежденный, что «тот всех скорей идет вперед, кто в путь идет один»[39]? Кем бы ни была эта птица, ее силуэт вскоре слился с сумраком, а Гилберт обратил взор на более приятное зрелище в стенах дома.

Огонь в камне то и дело вспыхивал, бросая свой отблеск на бело-зеленые шубки Гога и Магога, на глянцевитую, каштановую голову красивого сеттера, греющегося на каминном коврике, на рамы развешанных на стенах картин, на вазу, полную желтых нарциссов, выросших в Анином «садике» на подоконнике, на саму Аню, сидящую возле маленького швейного столика, — ее шитье лежало рядом с ней, руки были сцеплены на колене, а взгляд устремлен в огонь, на рисуемые пламенем воздушные замки с их легкими, изящными башенками, пронзающими освещенное лупой облако и бросающими тень на окрашенную закатом песчаную отмель… и корабли, плывущие из гавани Добрых Надежд прямо в гавань Четырех Ветров с драгоценным грузом на борту. Да, Аня опять предавалась светлым мечтам, хотя жестокий призрак страха стоял рядом с ней день и ночь, омрачая ее чудесные видения.

Гилберт привык называть себя «старым женатым человеком». Однако он по-прежнему смотрел на Аню недоверчивым взглядом влюбленного. Он все еще не до конца верил в то, что с полным правом может назвать ее своей. Быть может, это только сон, часть грезы, какой является этот волшебный Дом Мечты. Его душа по-прежнему словно ходила на цыпочках перед ней, чтобы чары не рассеялись и мечта не развеялась как дым.

— Аня, — начал он медленно. — Выслушай меня. Я хочу поговорить с тобой кое о чем.

Аня бросила на него взгляд сквозь полумрак слабо освещенной огнем комнаты.

— О чем? — спросила она весело. — У тебя ужасно серьезный вид, Гилберт. Я, право же, не проказничала сегодня. Не веришь — спроси у Сюзан.

— Это не о тебе… и не о нас… я хочу поговорить… Я хотел бы поговорить о Дике Муре.

— О Дике Муре? — повторила вслед за ним Аня, выпрямившись и насторожившись. — Помилуй, что такое ты можешь сказать о Дике Муре?

— Я много думал о нем в последнее время. Помнишь, прошлым летом я лечил его, когда у него появился фурункул на шее?

— Да… помню.

— Я воспользовался случаем, чтобы внимательно осмотреть шрамы на его голове. Мне всегда представлялось, что, с медицинской точки зрения, случай Дика весьма интересен. В последнее время я изучаю историю возникновения такого метода, как трепанация черепа[40], и те случаи, в которых этот метод успешно применялся. И знаешь, Аня, я пришел к заключению, что если бы Дика Мура отвезли в хорошую больницу и сделали ему операцию, его память и умственные способности могли бы восстановиться.

— Гилберт! — В Анином голосе звучал протест. — Ты шутишь!

— Я действительно так думаю. И я решил, что мой долг поднять этот вопрос в разговоре с Лесли.

— Гилберт, ты не сделаешь ничего подобного! — вскричала Аня. — О, Гилберт, ты не сделаешь… не сделаешь этого. Ты не способен на такую жестокость. Обещай мне, что ты ничего не скажешь ей.

— Но почему, девочка моя? Я не предполагал, что ты так отнесешься к этому. Будь благоразумна…

— Я не хочу быть благоразумной… я не могу быть благоразумной… Я очень благоразумна. Это ты не благоразумен. Гилберт, ты хоть раз подумал о том, что это будет означать для Лесли, если Дик Мур снова окажется в здравом уме? Ты только остановись и подумай! Да, она несчастна в своем нынешнем положении, но оставаться нянькой и сиделкой Дика для нее в тысячу раз легче, чем снова стать его женой. Я знаю… да, я знаю! То, что ты предлагаешь, трудно себе даже представить. Не вмешивайся в это дело. Оставь все как есть.

— Я рассмотрел дело и с этой стороны, Аня. Но я считаю, что врач обязан ставить священную заботу о теле и рассудке пациента выше всех иных соображений, невзирая на то, какие при этом возможны последствия. Я убежден, что долг врача — постараться восстановить физическое и психическое здоровье человека, если есть хоть малейшая надежда на то, что это может быть сделано.

— Что касается этого соображения. Дик не твой пациент, — воскликнула Аня, меняя тактику. — Если бы Лесли спросила тебя, можно ли чем-то помочь ему, тогда, возможно, твоим долгом было бы сказать ей, что ты действительно думаешь по этому поводу. Но ты не имеешь никакого права вмешиваться не в свое дело.

— Я не считаю, что вмешиваюсь не в свое дело. Двенадцать лет назад дядя Дейв сказал Лесли, что медицина ничего не может сделать для Дика, и Лесли, разумеется, до сих пор верит в это.

— А почему дядя Дейв сказал ей это, если это неправда? — торжествующе воскликнула Аня. — Разве ему известно об этом не столько же, сколько тебе?

— Думаю, что нет… хотя, быть может, это покажется тебе заносчивостью и самонадеянностью. Ты не хуже меня знаешь, что он в известной мере предубежден против, как он выражается, «новомодных идей о рассечениях и разрезаниях». Он даже против операций при аппендиците.

— Он прав! — воскликнула Аня, круто меняя свои взгляды. — Я сама думаю, что вы, современные доктора, слишком любите ставить эксперименты на живых людях.

— Роды Аллонби не было бы сегодня среди живых, если бы я побоялся провести один из таких экспериментов, — возразил Гилберт. — Я пошел на риск и в результате спас ей жизнь.